Мир предпочитает аккуратные подделки.
Сидя на заднем сидении отцовской машины Ян смотрел на мелькающие огни и чувствовал леденящую тяжесть на дне души. Он понял тогда две вещи. Во-первых, он был прав. А во-вторых, его правота была уродливой, никому не нужной и все только портила. Реальность, которую он ощущал, была поломанной, а мир взрослых - неисправимым. С того вечера он начал строить внутри себя тихую, неприступную крепость, решив больше никого туда не пускать.
Он научился носить маску «нормальности», а его дар ушел вглубь, превратившись из детской непосредственности в тихую, непрошеную и травмирующую боль, которая настигла его на заводе «Вторресурс-7».
Потрескавшийся пластик детской игрушки отдавался в его пальцах коротким, ярким эхом смеха. Смятая банка из-под энергетика — липкой волной ночного одиночества и усталости. А вот потёртый кожаный бумажник... он взял его, и по руке разлилась холодная, тягучая тоска. Тоска от потери. Кто-то не просто выбросил его, кто-то потерял последнюю надежду.
Это причиняло почти физическую боль. Он сортировал не мусор, он хоронил чьи-то обломки, чьи-то маленькие жизни. Его тошнило от этого постоянного, непрошеного сочувствия к вещам. Он не знал, что эта «повышенная чувствительность» — лишь цветочки. И что совсем скоро по конвейеру попадёт что-то, чей «эмоциональный след» будет не тоской, а чистым, животным ужасом, и этот ужас навсегда поселится в его пальцах, став его личным протоколом кошмара.
Рабочий перерыв на «Вторресурс-7» пах пылью и горьким кофе из автомата. Ян и Вадим пристроились на ящиках в относительно тихом углу, вдали от основного гвалта.
Ян доверял Вадиму не потому, что тот был особенным, а потому, что он был обычным — настолько обычным, что в его простодушном принятии не было ни капли любопытства, ни тени осуждения. Вадим не требовал объяснений, не поднимал бровей, слушая его странные высказывания, и не пытался спасти его от самого себя. В мире, где каждый взгляд был оценкой, а каждое слово — проверенным годами фактом, эта спокойная, почти ленивая нормальность была единственным убежищем, где Ян мог позволить себе быть сломанным.
- Ты в зеркало сегодня смотрел? - хрипло усмехнулся Вадим. - Выглядишь так, будто на тебе спал целый выводок енотов.
Ян машинально провёл рукой по темным волосам, пытаясь их пригладить, но лишь усилил хаос.
- Должен же я соответствовать месту, - пробормотал он. - В конце концов, эстетика должна быть аутентичной.
Он откинул голову, и в полумраке уголок его рта дёрнулся, вытянув шрам в знакомую, вечную ухмылку - будто он только что выслушал самую абсурдную шутку мироздания и теперь вынужден жить с её последствиями.
Вадим мотнул головой в сторону висящего на стене экрана, где безостановочно крутился промо-ролик.
— «ЭХО определит ваше идеальное будущее», — процитировал он с притворной восторженностью. — Интересно, оно определит, что моё идеальное будущее — лежать на диване и хрустеть чипсами.
Я проследил за бликами на экране. Его голос стал плоским и безжизненным, как поверхность мёртвой воды.
- Конечно. Оно определит, что твой потенциал диванолежания не соответствует оптимизированным показателям полезности. И тебе подберут что-то более... продуктивное. Например, доверят полировать унитазы в элитных сортирах «высокоэффективных». Алгоритм найдёт способ использовать даже твоё уникальное умение занимать место.
Он повернулся к Вадиму, и заметил, как серые глаза приятеля потемнели, стали тяжелыми, как расплавленный свинец.
- А ты... чувствуешь от этой хрени что-то? - понизил голос Вадим. - Не по телеку, а вот так, по-своему?
Ян замер. Его пальцы судорожно сжали размякший кофейный стаканчик, смяв тонкий картон.
- Она не из материала, Вадим. Она из данных. А данне не пощупать. Но они везде. В воздухе. Как радиация после взрыва. Тихое, фоновое гудение, которое обещает заменить все живое на удобное.
Он замолкает, и его вечная ухмылка, подчёркнутая шрамом, кажется теперь не насмешкой, а гримасой боли.
- Мне уже попадаются вещи, которые побывали в их «оптимизированных» домах... - вдруг добавляет Ян, почти шёпотом. — От них пахнет одиночеством. Таким стерильным, как в операционной. Знаешь, в чём главный ужас этой системы? Она не просто убивает душу. Она проводит над ней тотальную санацию, пока от былой сложности не остаётся лишь удобный для потребления продукт.