- Первичный осмотр не выявил нарушений. Вы тратите моё время и ресурсы системы на непродуктивную деятельность.
- Ресурсы системы как раз мы здесь и представляем, - усмехнулся Гена, обводя взглядом коллекцию фотоаппаратов. - Кстати, любопытная коллекция… Археологический музей технического аутизма. Зачем вам столько однотипного железа?
Рэм не ответил. Его взгляд, казалось, нахального юношу насквозь, изучая не как человека, а как досадную техническую погрешность.
- Ванная комната, - настаивал Гена, пытаясь обойти его. - По регламенту.
- Ванная комната не представляет интереса для системы.
- А вот это как раз мы решаем, гражданин. Я здесь, чтобы отмечать нестандартные моменты, которые ваши анкеты пропускают. Например, патологическое накопительство. Или, скажем, неадекватную реакцию на проверку.
С молчаливого одобрения наставника он ловко юркнул в сторону и, прежде чем Рэм среагировал, оказался у двери в ванную. Резко открыл.
Его ударил по лицу едкий запах. В красном свете лампы сушились, как стыдливые внутренности, полоски чёрно-белой плёнки. На краях раковины - бутылки с реактивами. Гена, торжествуя, поднял планшет, чтобы сделать отметку.
Но рука, железной хваткой впившаяся ему в плечо, отшвырнула его назад, в коридор. Гена вскрикнул от неожиданности и боли.
- Ты… что ты делаешь? Я представитель системы!
- Ты - невежественный червь, - прошипел Рэм, и его ледяной тон впервые дал трещину, обнажив стальную, кипящую ярость. - Твоё тупое присутствие, твое дыхание - это угроза! Ты засветишь все плёнки. Ты испортишь кадры, на которые ушли недели наблюдения! Ты уничтожишь работу!
Гена, прижатый к стене, паниковал. Главный проверяющий трусливо выскользнул из квартиры. Агрессия была физической, животной, не укладывающейся в его представления о цифровом всесилии.
Гена попытался вырваться, судорожно цепляясь за планшет.
- Я… я всё отмечу! Это нападение! Твой индекс рухнет ниже плинтуса!
Рэм одним резким движением выхватил планшет из его дрожащих рук. На секунду он посмотрел в бумаги с таким чистым, безраздельным презрением, будто держал в руках кусок биологического отхода. Затем, с силой, от которой воздух свистнул, швырнул его вдоль коридора. Планшет с глухим шлепком ударился о дверь и упал на пол.
Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Гены.
- Вон, - сказал Рэм уже спокойно, указывая на дверь. - И передайте своей «системе». Следующих болванов в жилетке, которые посмеют переступить мой порог, я разберу на детали. Для архива.
Гена, не помня себя от страха и унижения, пополз к своему планшету, схватил его и, спотыкаясь, выбежал в подъезд. Сердце колотилось, в висках стучало. Он едва не плакал от ярости и остаточного ужаса. На улице стоял главный с видом «почему ты так долго».
Позже, в офисе, расправляя смятые бумаги, к нему стало приходить другое чувство. Злорадное, сладкое удовлетворение. Он скрупулёзно восстановил все детали и ощущения.
Геннадий отметил «агрессивное несотрудничество», «попытку сокрытия помещения, приспособленного под нерегламентированную деятельность», «вербальные угрозы в адрес представителя системы», «порчу имущества ЭХО».
Он размазал этот инцидент по всем графам, выбрав самые уничижительные формулировки.
«Демонстрирует признаки социопатии, представляет потенциальную угрозу для общественной стабильности. Рекомендован для принудительной психологической оценки и значительного понижения индекса».
Система накажет этого психа. Лишит его и так, наверное, скудных бонусов. Поставит на особый учёт.
Гена, лёжа в анатомически-продуманном кресле, ухмылялся в потолок. Он почувствовал вкус мщения. Жалкого, цифрового, но такого сладкого. Он был не просто статистом. Он был правой рукой системы. А тот урод в своей консервной банке из прошлого теперь получит по заслугам.
Он не знал, что только что собственноручно, с циничным удовольствием, внёс себя в особый, рукописный список.
Не в цифровой. В бумажный. В ту самую тетрадь в картонном переплёте, что лежала на металлическом столе в стерильной зоне. И напротив его имени уже стояла предварительная, каллиграфическая пометка:
«Объект 7Г-22. ИК (индекс костности): нулевой. Требует элиминации».
Рэм Грошев не искал жертв в прямом смысле. Он проводил аудит.
Его ритуал начинался в белой тишине его квартиры, за металлическим столом.
Он открывал публичный портал системы «ЭХО» - эту громадную, пошлую социальную сеть, где каждый был обязан вывесить свой индекс, как ценник. Для него это был не источник общения, а каталог дефектных экземпляров.