Гена, этот ничтожный пигмей, в своём рвении угодить системе, тыкал пальцем в того, кто систему давно уже перерос. Кто создал свою. Свою чёрную, безупречную бухгалтерию. И первым пунктом расхода в ней значился...
Ян поднял голову. Его лицо было искажено не ужасом, а какой-то дикой, нездоровой лихорадкой понимания. Он вскочил, стул с грохотом опрокинулся назад. Не сдерживаясь, он крикнул в пустоту - коротко, хрипло, триумфально.
Он выбежал на балкон, впился пальцами в холодный железный парапет и заглотнул полной грудью ночной воздух, пахнущий пылью и чужими страхами. Он смеялся. Тихим, надрывным, циничным смехом человека, нашедшего иголку в стоге сена, который оказался не стогом, а кладбищем.
- Рэм Грошев, - прошипел он, и имя звучало на губах как заклинание, как пароль в самое чрево кошмара. - Рэм, Рэм, Рэм... Так вот ты кто. Тень, которая решила, что она и есть источник света. Брак, который возомнил себя контролёром качества. Ну привет же, сука. Наконец-то я тебя вижу.
Он вернулся в комнату, хлопнув дверью. Стоял посреди хаоса, уперев руки в бока, дыша тяжело и ровно. Он больше не был слепым котёнком в лабиринте. Он знал имя архитектора. Он видел первую трещину в фундаменте его безумия - ту самую, семейную фотографию, где один был любим, а второй - всего лишь допущен в кадр.
Оскар Грошев. Первая жертва. Не случайная. Не абстрактная. Самая личная. Убийство не как начало карьеры, а как финальный акт давно идущей домашней драмы.
Ян поднял телефон. На экране всё так же сияла улыбка Оскара.
- Прости, парень, - цинично бросил Ян в экран. - Ты был всего лишь первой строкой в его больном манифесте. Нулевым пациентом. Но спасибо. Благодаря тому, как мама на тебя смотрела, я теперь знаю, с кем имею дело. С мальчиком, которого недолюбили. А такие, брат... они самые опасные. Они не просто убивают. Они доказывают.
Глава 7. Оскар.
Они вышли из одного набора данных, но Оскар был собран другим инженером. Там, где у Рэма были прямые углы, у Оскара - плавные скругления. Там, где Рэм ощущал мир как схему, Оскар - как мелодию, которую можно напеть не задумываясь.
Он был не выше ростом - сантиметры были идентичны, как и все антропометрические данные. Но он казался выше. Занимал больше места в воздухе. Его поза всегда была чуть развязней, плечи - чуть расправленней, улыбка - чуть быстрей. Он был не мягче - он был податливей, как хороший проводник, в то время как Рэм был диэлектриком, отталкивающим ток жизни.
И мать, их общий бог в белом халате, говорила с ними на разных языках. Вечера за столом под лампой с зелёным абажуром были для Рэма еженедельным тактическим разбором его несостоятельности.
- Оскар, - голос матери тек, как тёплый сироп, обволакивая каждую согласную. - Расскажи про проект. Ты упоминал что-то про интерактивную визуализацию данных.
И Оскар рассказывал.
Не о данных, а о том, как это выглядело, как реагировали люди. Он говорил о «вау-эффекте» и «юзер-френдли интерфейсе».
Мать слушала, подперев щеку, и в уголках её глаз таял лёд. Она не одобряла легкомыслия, но ей нравилась его результативность. Он умел продать идею, даже самую пустую. Это она уважала. Эффективность.
Потом её взгляд, холодный и острый, как скальпель, перемещался на Рэма.
- Рэм. Твой отчёт по классификации архивных образцов. Ты указал процент окисления, но не привёл сравнительный анализ по секторам. Это непрофессионально.
Он не рассказывал. Он отчитывался. Каждое его слово падало на стол с глухим стуком, как образец, приготовленный для вскрытия. Её тон не оставлял пространства для «вау-эффекта». Только для «соответствует/не соответствует».
И он почти всегда «не соответствовал». Не хватало масштаба. Недостаточно глубоко. Излишне зациклено.
Оскар был её успешным экспериментом - гибридом, принявшим правила нового мира.
Рэм был чистым, но устаревшим штаммом, интересным лишь как музейный экспонат её собственного влияния.
Двор детства был их первым полигоном. Оскар собирал вокруг себя стаю. Он не был заводилой - он был магнитным полюсом. К нему тянулись, потому что возле него становилось светло и просто. Рэм держался на периферии, в радиусе пяти метров, как спутник на вытянутой орбите. Он был тенью Оскара в прямом смысле: когда они стояли под фонарём, тень Оскара, более живая и подвижная, поглощала его собственную, бледную и чёткую.
Попытки вклиниться были похожи на попытку вставить вилку постоянного тока в розетку переменного - искры, треск и полное отсутствие контакта.
- Рэм, не трогай мяч, ты же опять испортишь игру, - кричал кто-то, и все смеялись. Не со зла. С облегчением. Он был диссонансом, ломающим общую мелодию.