Оскар скромно опускает глаза, но плечи его слегка подрагивают от сдерживаемого смеха.
- Мам, ну что ты. Я просто... не патолог. Я здоровая, жизнеспособная особь. Это по Дарвину, кажется.
Пальцы Рэма слегка сжимаются.
- Его «варианты» меня не интересуют. Они однотипны. Поверхностны. Как шум.
- Шум? - Валентина Викторовна откидывается на спинку стула, её взгляд становится острым, проникающим. - А вот что будет интересно, Рэм? Когда твое... воздержание закончится. И наступит фаза неконтролируемого сброса напряжения. Ты проигнорируешь сто, а на сто первую, первую попавшуюся, кинешься без всякой... критической оценки. Без фильтров. Потому что гормоны - это тоже биология. И они сильнее твоих классификаций.
Оскар перестаёт улыбаться. Он смотрит на мать с восхищением и интересом, как на хирурга, который делает ювелирный разрез.
- И знаешь, кто обычно оказывается этой «сто первой»? Неуравновешенные особи. Несостоявшиеся и несуразные. Те, кого уже отбраковали другие. Те, у кого своя патология. И вы найдёте друг друга. Два дефекта, решивших, что они - целое. И ты будешь жить с этим. С несуразным, эмоционально нестабильным паразитом. Потому что ты, в своем запоздалом порыве, примешь ее патологию за «индивидуальность», за «понимание». А на деле - просто свяжешь свою и так сложную жизнь с балластом, который потянет тебя на дно.
Она делает глоток чая. Звук глотания в тишине кажется неприлично громким. После четко выверенной паузы она продолжает:
- Оскар выбирает. Ты - будешь выбран. Как последний приз в лотерее для неудачников. И это будет твоя жизнь, Рэм. Вечный компромисс с существом, которое ты даже не смог корректно оценить на входе. Потому что ты потратил все свои критерии на... на что? На сортировку старого железа и фотографирование люков?
В груди у Рэма что-то замирает, потом начинает биться с такой силой, что он боится, будто рёбра не выдержат. Это не гнев. Это - леденящий ужас признания. Она не кричит. Она прогнозирует. С холодной, научной точностью предсказывает его будущее как цепь унизительных, неоптимальных ошибок. И самое страшное - он верит ей. Он видит эту логику.
Оскар не выдерживает и снова вступает. Голос его сочувственно-ядовитый.
- Ну, мам, не пугай человека. Может, он и правда найдет свою принцессу. На помойке. Среди таких же... коллекционеров артефактов. Представляю: «Моя жена и я. У нас полная совместимость патологий!» Он заливается тихим, довольным смешком.
Голос Рэма выходит тихим, но в нём дрожит стальная струна.
- Моя личная жизнь - не предмет для вашего... таксономического анализа.
Мать поднимает палец в потолок:
- Всё - предмет анализа, Рэм. Всё, что существует, может и должно быть классифицировано. И твоё потенциальное партнёрство — это союз двух неконкурентноспособных единиц. Мутация. Я, как биолог, обязана указать тебе на риски. Чтобы ты не совершил непоправимой ошибки, последствия которой придётся расхлёбывать нам всем.
Она встаёт, подходит к раковине, ополаскивает чашку. Её движения экономны, идеальны.
- Оскар, завтра у тебя презентация. Подготовь материалы. Рэм. Иди заверши свою... архивацию. И подумай о том, что я сказала. Не как мать. Как специалист.
Она выходит, и братья остаются в пустом звенящем упреками зале. Оскар подходит к Рэму, хлопает его по плечу. Прикосновение жжёт, как кислота.
- Не переживай. Паразиты тоже биологический вид. - его лицо становится серьёзным, но в глазах пляшет весёлый, неудержимый дьявол. - Ладно, шучу. Слушай, у меня есть знакомая... Немного... своеобразная. Со странной стрижкой. Ну, знаешь, верит в кристаллы и вступает в диалоги с бомжами. Но зато на твой изысканный вкус, наверное, подойдёт? Хочешь, представлю? Она тебя точно не проигнорирует. У неё с фильтрами, кажется, ещё хуже, чем у тебя.
Рэм не отвечает. Он смотрит в темноту за окном, но видит не её. Он видит того самого «несуразного монстра». Не лицо - абстракцию. Непропорциональное, жалкое существо, которое, по пророчеству матери, однажды прилипнет к нему навеки, потому что он был слишком слеп, слишком отчаянно одинок, чтобы распознать брак.
Оскар, всё ещё хихикая, уходит в свою комнату, и Рэм остаётся одинокой пришпиленной изученной бабочкой под стеклом энтомолога.
Его будущая «любовь» будет не к женщине. Она будет к порядку. К безошибочному, чистому, стерильному акту исправления мира. И первым актом этого исправления станет молчаливое, бесповоротное решение, созревшее в нём сегодня под циничным взглядом матери и смехом брата.
Он больше не боится стать «монстром». Он решит им управлять, используя ненависть, как топливо.
Ненависть не к брату. А к ошибке.