Тишина повисает густая, как смог. Рэм не отводит взгляда. Его лицо — абсолютная маска, но в глазах творится ледяной ад.
- Живой. - он произносит это слово, как диагноз. - Да. Ты живёшь. Как бактериальная культура в чашке Петри. Растёшь, потребляешь, заражаешь всё вокруг собой. А когда ресурсы кончаются — переходишь на следующую среду. Мать была твоей первой средой. Я - побочным продуктом, который ты сбрасываешь. Этот завод - твоя новая чашка. Ирина - просто питательный бульон. Ты прав. Я - функция. Функция памяти. И я запомню этот разговор. Я запомню каждое твоё слово. Потому что ты только что подтвердил самое главное: для таких, как ты, люди - это ресурс. И единственный язык, который ты понимаешь по-настоящему - это язык эффективности и утилизации. Когда-нибудь, брат, ты сам станешь неэффективен. И я приду. Не как обиженный брат. А как архивариус. Чтобы внести тебя в протокол. Под грифом «Отработанный материал».
Рэм разворачивается и идет к двери. Его шаги чёткие, механические.
Оскар кричит ему в спину, голос впервые срывается, в нём слышна не просто злоба, а что-то вроде паники.
- И что ты сделаешь, Рэм?! Запишешь меня в свою потрёпанную тетрадку?! Будешь смотреть на мои фотографии в своей красной комнате? Ты - никто! Ты всегда был никем! И даже мать видела это!
Дверь закрылась. Щелчок замка звучит громче выстрела. Оскар остался один в ярко освещённом кабинете. Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Потом он резким движением смахивает со стола кофейную чашку и она разбивается о стеклянную стену, оставляя бурый, неприличный след.
Рэм шел по пустому, длинному коридору. В ушах всё звенело от собственной тишины. Он поднес ладони к лицу. Руки. Такие же, как у Оскара. Такие же линии. Но внутри, он знает, течёт другая субстанция. Не кровь. Не жизнь. Холодный, тяжёлый антисептик ясности. И в этой ясности теперь есть новая, совершенная формула.
Оскар больше не брат. Он - Объект №0. Первичный дефект. Исток всей системной ошибки.
И ошибки, как знал Рэм, подлежат безусловному исправлению.
Глава 8. Дивный новый мир.
Ян четко видел, как за месяц система «ЭХО» перестала быть технологией. Она стала экосистемой. Воздухом, которым дышат, и водой, в которой тонут. Изменения не были шоковой терапией - это была медленная, тотальная перекалибровка реальности.
И это был мир, в котором паранойя шла как норма. Шёпот: «Не говори это при смартфоне», «Осторожнее, здесь камеры с аудиоаналитикой». Доверие к частному разговору исчезло. Люди делились сокровенным, только выключив устройства и выйдя в «глухие зоны» - парки без умных фонарей, заброшенные дворы.
Рождалась новая форма близости - конспиративная.
Заброшенный детский сад на окраине серой зоны был новым местом встречи Яна и Вадима.
Концепцию «оптимального использования пространства» здесь не оценили - слишком далеко от транспортных узлов. Ветер гуляет по пустым коридорам с осыпающимися мультяшными рисунками, шурша под ногами осколками пластиковых игрушек и обрывками бумажных методичек давно уволенных воспитателей. Здесь нет камер. Нет датчиков. Только сквозняк, запах сырости и тишина, настолько полная, что в ней звенит в ушах.
Ян сидел на подоконнике в бывшей игровой комнате, курил, смотрел в разбитое окно на ржавые качели.
Вадим не сидел. Он мерил шагами комнату, его тяжёлые ботинки с грохотом вминают в пол хрустящий мусор. Каждый его шаг - это сдавленный взрыв.
- Они её, понимаешь, в «группу адаптации» определили. Это не группа. Это - клетка. Конура. Там десять человек, у кого «потенциал ниже среднего». У одного - слабое зрение, у второго - медленно говорит, у моей Соньки - астма, да, она позже пошла, не успела влиться в их дурацкие тесты на скорость сборки пирамидки! Адаптация, блять! Они не адаптируют! Они маркируют! С шести лет ставят на них клеймо! «Группа А». Как скот!