Второй день наблюдений. Глаза уже слипались от монотонности. И тогда он увидел.
Тот же плавный, почти бесшумный шаг. Пальто, слишком лёгкое для сезона. Силуэт, от которого по спине пробежали холодные иглистые мурашки. Рэм. Не призрак. Плотная, реальная угроза, прогуливающаяся по асфальту как по собственному заднему двору.
У Яна на секунду помутнело сознание. Перед глазами, наложившись на серый двор, мелькнула вспышка-воспоминание: та же фигура из кабинета НИИ, сутуло скрючившись отпиливает руку живому человеку. Спокойный голос, зачитывающий приговор. Тошнота ударила в горло. Он дёрнулся, вжавшись в спинку стула. Реальность вернулась, отяжелевшая и острая.
Рэм не пошёл к входу. Он сделал неторопливый круг по периметру, изучая… что? Подходы? Камеры? Затем устроился на лавочке у засохшего фонтана, достал планшет. Выглядел как сотрудник, вышедший подышать воздухом.
Через пять минут из архивного крыла вышел Кривошей. Он похудел, одежда висела на нём, но в осанке читалась прежняя, пружинистая офицерская выправка. Он нервно огляделся и быстрым шагом направился к столовой. Рэм даже не поднял головы, но его палец замер на доли секунды над экраном. Он знал расписание. До секунды. Неторопливо поднявшись, Рэм прогулочным шагом тоже пошел к стеклянным дверям столовой.
Паника, холодная и липкая, сжала горло Яна. Вдруг он прочитал и моё досье. Мысль пронзила мозг, как раскалённая спица. Вдруг он видит ловушку. Ян заставил себя дышать глубже, сливаясь с тенью фикуса. Он был охотником, превратившимся в дичь в собственной засаде.
Он опять оказался под одной крышей с этим психом.
Кривошей, севший у окна с подносом, ел, не видя еды. Его глаза метались между входом и часами. Он ждал чего-то. Или боялся всего.
Рэм вошёл минуту спустя, получил стакан чая и занял столик в противоположном конце зала, спиной к стене, с идеальным обзором на Кривошея, Яна и оба выхода.
Ян в своей нише, пытаясь быть невидимкой, чувствовал на себе тяжесть двух пар глаз, которые, казалось, смотрят куда угодно, только не на него. Его собственный взгляд скакал между ними.
Абсурдность ситуации достигла космических масштабов. Трое пауков, сидящих в одной банке, каждый уверен, что плетёт паутину для другого.
Фоном гремела жизнь столовой:
За соседним столиком два техника в ярких комбезах яростно спорили.
- Говорю тебе, у Борщова индекс скакнул до 62 только потому, что он тёще систему «Умный дом» по блату поставил! - бубнил первый, тыча вилкой в котлету.
- Да ну, не гони! У тёщи его, между прочим, сын в «Зелёной зоне» работает! Это социальные связи, алгоритм это ценит! - горячился второй.
- Алгоритм… - фыркнул первый. - Алгоритм у нас в супе плавает. Смотри, морковка на «Б» похожа? Может, это нам знак, что пора бунтовать?
У раздачи супа пожилая буфетчица с рыцарским терпением выслушивала задорного молодого оперативника:
- Мария Игнатьевна, ну как можно класть три ложки сметаны? Это же не по нормативу! У меня в браслете уже предупреждение мигает: «Неоптимальное распределение жиров»!
- Дорогой мой, - сушила она, наливая ему суп, - твой браслет мне не указ. Хочешь по нормативу - иди в автомат «Здоровое питание» на втором этаже. Бери, не ломайся.
В этот момент Кривошей, закончив есть, встал и направился в сторону туалетов. Взгляд Рэма, до этого рассеянно блуждавший по потолку, мгновенно сфокусировался. Он отпил чаю, поднялся и… нет, не пошёл за ним. Он изящным, почти танцевальным движением (странным для его овальной фигуры) прошёл между столиками, будто случайно свернув к мусорному баку. По пути его рука на микросекунду зависла над подносом Кривошея. Когда он двинулся дальше, на краю подноса лежал маленький белый конверт.
Сердце Яна упало куда-то в ботинки. Вот и всё. Приглашение. Или смертный приговор.
Кривошей вернулся, сел. Увидел конверт. Лицо его сначала выразило недоумение, потом - леденящий ужас. Он сорвал уголок, заглянул внутрь. То, что он там увидел, заставило кровь отхлынуть от его лица. Он судорожно сгрёб свои вещи, чуть не опрокинув стул, и почти побежал к выходу, на ходу пытаясь засунуть конверт во внутренний карман.
Рэм, допивая чай, наблюдал за этим с лёгкой, почти профессорской заинтересованностью. Затем его взгляд медленно, неспеша пополз по залу и… остановился на фикусе. На долю секунды. Казалось, его глаза встретились с глазами Яна сквозь жесткую листву. В них не было угрозы. Не было узнавания. Только констатация. Как будто он видел всё: и панику Кривошея, и тень за фикусом, и всю эту жалкую, предсказуемую механику страха. Он кивнул, самому себе или тому, кто наблюдал, и вышел тем же спокойным шагом.