И они производили всё, что можно было сделать из хлама, оставшегося в цехах, и сырья, добытого в окрестностях.
Яна выбрали одним из главных. Не за шрам и не за миф. Правду о его роли в создании Нового Мира знали немногие.
Были три вещи, которые он принёс с собой, прибившись к каравану беженцев месяц назад и которые стали решающими для его статуса.
Доступ к информации. Он знал, как устроены архивы «ЭХО» и где искать чертежи, схемы, технологические карты. Не идеальные, но лучше, чем ничего.
Холодный прагматизм. Он не строил иллюзий. На первом же собрании сказал: «Мы все тут - расходники, которые не захотели списаться. Наша задача - повысить срок своей годности. Для этого нужно не чувствовать, а считать. Калории, патроны, ватты».
Непредсказуемый навык. Он мог, пробегая мимо свалки запчастей, указать на старый блок питания и сказать: «В этом есть редкие конденсаторы. Для раций». Или, выслушав спор двух механиков, предложить третье, работающее решение.
Его называли «Интуицией», но это была не интуиция. Это был дар, поставленный на службу грубой эффективности.
Его уважали не как пророка, а как эффективного менеджера в апокалипсисе. Он не командовал. Он координировал. Он знал, кому и какую работу поручить, чтобы не сорвать сроки «производственного цикла», от которого зависели жизни трёхсот человек в стенах завода.
Философия «Мишина» была выбита на ржавой табличке у проходной:
«Не жди приказа. Понял, что нужно - делай. Сломалось - чини. Кончилось - ищи.
Предал свой цех - уходи. Или тебя вынесут.»
Его звали Геннадий Сергеевич. Но это знали человек пять, да и те предпочитали не вспоминать. Для всех - Мишин, как явление, как фундамент, как закон тяготения в микрокосме завода. Ему было за семьдесят, но выглядел он как старый советский механизм, из сплава, пригодного для функционирования хоть в космосе, хоть на океанской глубине, собранный из неубиваемых деталей - сухопарый и осанистый. Глаза, живые и острые видели не то, что делают, а то, что собираются сделать. Он мог одним взглядом остановить начинающуюся потасовку в цеху. Потому что этот взгляд говорил: «Я прожил три жизни до вас, и в четвертой, после всего этого бардака, мне поручили пасти стадо таких упрямых идиотов, как вы. Не усложняйте».
Он был главным инженером на этом заводе ещё в «дозарождение» ЭХО. Не гений, но виртуоз выживания систем. Он умел заставить работать то, что по всем законам должно было развалиться. Когда пришла Система, он не ушёл в диссиденты. Он притворился идеальным винтиком. Он исполнял их безумные планы, но так, чтобы оборудование изнашивалось минимально, а люди - не ломались окончательно. Он был серым кардиналом цеха, который в отчеты вписывал «оптимальную эффективность», а в реальности копил запчасти, прятал чертежи и учил молодых не тому, «как надо», а тому, «как на самом деле работает». В день Коллапса он не сбежал. Он просто перерезал «пуповину» - главный управляющий кабель - и стал хозяином острова.
К моменту, когда Яна вели по территории и с гордостью показывали, анклав работал как часы. Старые, механические, понятные.
В бывшем цеху сборки организовали Кузню. Ян помнил, как его брови поползли наверх. Человечество адаптировалось слишком быстро и радикально.
Здесь делали инструменты и оружие выживания. Ломы, топоры, скребки, примитивные печи-буржуйки из обрезков металла. И - да, обрезы из списанных охранных ружей. Грубо, смертельно, без украшений.
Понижая голос, Яну показали Святая Святых - «Энергоблок». Чистые комнаты.
Здесь, под предводительством пары уцелевших физиков-энтузиастов, коптили провода, перепаивали солнечные панели с крыш соседних бизнес-центров и собирали простейшие ветряки и генераторы на двигателях от вентиляционных систем. Их продукт - нестабильные, но драгоценные ватты - был главной валютой внутри анклава.
Далее шли «Фильтры». Химическая лаборатория, в которой делали то, без чего город давно бы вымер от жажды или болезней. Примитивные, но рабочие угольные фильтры для воды из старых противогазов и древесного угля, дезинфицирующие растворы на основе технического спирта и мыло из золы и жира.