В бывшем северном зале «Цеха связи» царила магия. Из деталей разобранных серверов, старых радиостанций и украденных у «ЭХО» ретрансляторов паяли рации средней дальности и собирали узлы для пиринговой сети. Они не выходили в глобальный интернет (его не было), но создавали «мыслимые пузыри» - локальные сети для обмена данными между анклавами.
Мишин увидел Яна в группе беженцев, прицепившейся к торговому каравану. Увидел не шрам, не усталые глаза. Увидел то, как тот смотрел на паровую турбину в машинном зале - не как на хлам, а как на систему, механизм со своей логикой, историей и потенциалом. Мишин подошёл, хрипло спросил: «Разбираешься?» Ян, не отводя взгляда, ответил: «Вижу, где её били для вида и где по-настоящему стучали кувалдой, когда никто не видел». Это была не эмпатия. Это было инженерное понимание боли металла. Мишина это пронзило.
С тех пор он звал его только «Ян». По имени. В мире кличек это был высший знак уважения и… присвоения. Это звучало так же, как если бы он назвал его «коллега» или «преемник».
Старые идентификаторы умерли вместе с «ЭХО». Фамилия? Бессмысленный набор звуков, который ничего не говорил о человеке у костра. Индекс? Цифра, за которой скрывалась ложь. Должность? Насмешка. Мир вернулся к первобытной, тотально функциональной идентификации. Тебя знали не по тому, кем ты был, а по тому, что ты делаешь и какой ты есть здесь и сейчас. Имя стало не данью родословной, а выжимкой твоей полезности, порока или самой запоминающейся черты.
Сейчас Мишин знал про Яна всё. Про его роль в падении Системы. Догадывался про его дар - не до конца, но понимал, что у парня «особые глаза». Он слышал легенды о «Янусе». И все это его не впечатляло. Впечатляло другое.
То, что Ян не возгордился. Не требовал особого пайка или поклонения. Умел считать. Не только ресурсы, но и риски, и человеческие слабости. Брал ответственность. И самое главное - носил её молча, не перекладывая на других.
После своей первой удачной сделки на Торге, Ян помнил, как вошёл, отдышавшись в крошечную бывшую диспетчерскую, которую Мишин превратил в свою «берлогу».
- Картошку выменял? - хрипло спросил старик.
- И свинец. Дороже, чем планировали. Но выменял.
За непродолжительными обсуждениями планов и отчете о сделках, последовал неожиданный разговор по душам. Мишин резко переключился в эмоциональных режимах, его взгляд потеплел, и он протянул Яну кружку с чем-то тёмным и горячим (не чай, что-то травяное и горькое).
Именно тогда был заложен фундамент их дружбы.
У Мишина была семья. Жена умерла до ЭХО. Сын… сын был «зелёным», карьеристом, который презирал старого отца-инженера и полностью принял Систему. Мишин отрёкся от него молча, когда тот в последний раз сказал: «Твоё ремесло устарело, отец. Будущее за алгоритмами». Этот сын, наверное, погиб или бежал в первые дни хаоса. Но в душе старика осталась дыра, которую он бессознательно заполнял.
Ян был антитезой его родному сыну. Он был тем, кого Мишин хотел бы вырастить: умным, принципиальным (в своей циничной манере), понимающим суть вещей, а не гоняющимся за блестящими обёртками системы. В Яне он видел продолжение не рода, а дела. Передачу не генов, а знания, как выжить, не потеряв человеческое лицо, даже если оно всё в шрамах.
Их общение - это диалог двух инженеров человеческой и машинной боли. Без сантиментов. Но с абсолютным, немым доверием. Мишин для Яна - якорь, единственный человек, который видит в нём не миф, не функцию, а Яна. А Ян для Мишина - живое доказательство, что его жизнь, его упрямое стояние на своём заводе, имело смысл. Потому что оно привело сюда именно этого парня. Который теперь, поправляя воротник, смотрит на старую турбину и видит в ней не хлам, а будущее.
Сегодня Ян в очередной раз ехал на Торг.
Он вёз продукцию цеха «Кузня» и «Фильтров» - партию складных печей-буржуек и угольных фильтров. Его задача была выменять это на семенной картофель, лекарства (особенно антибиотики) и свинец для литья пуль. Он был, по сути, министром внешней торговли и обороны маленького, уродливого, но живого государства под названием «Завод». И каждый его шаг на Торге, каждый взгляд, каждая пауза в переговорах - всё это было частью сложного уравнения, где на кону стояли жизни тех, кто остался дома у станков, надеясь, что «Интуиция» вернётся с хлебом, а не с пулей в животе.
Он нёс ответственность. Самую что ни на есть конкретную. Не перед абстрактным «народом» или «будущим». Перед Осой, которая вела склад. Перед бывшим физиком Петровичем, который мог от удара током сгореть за своим ветряком. Перед десятком детей, которые таскали воду и учили буквы по старым инструкциям к оборудованию. И эта ответственность давила на плечи тяжелее любого мифа о «Янусе». Потому что мифы не едят. А люди - да.