Её взгляд, скользнув по знакомым лицам, наткнулся на него. Ян.
Он сидел чуть в стороне, вполоборота к окну, и его поза была островком спокойствия в этом море шума. Он не кричал, не жестикулировал, лишь изредка кивал, и его короткие реплики, казалось, резали воздух острее, чем все эти мужские басистые хохоты. Отец ценил его за это - за холодный ум, за железную логику, за умение молчать и говорить вовремя.
Для Улы же Ян был загадкой, которая одновременно манила и ранила. В отличие от других, он никогда не пытался с ней панибратствовать. Не трепал по плечу, не называл «дочкой», не спрашивал с фальшивым участием о жизни. Его обращение было бесстрастным, как отполированный лёд: «Ула», кивок, взгляд, который видел сквозь неё, видел не просто дочь Ворона, а… А что? Она сама не знала. И в этом была мука.
Он был для неё не просто союзником отца. Он был силуэтом на фоне заката - резким, красивым и недостижимым. Она ловила себя на том, что искала в его редких улыбках (адресованных никогда ей) какую-то тайну, а в его сдержанности - скрытую силу, которая будоражила воображение.
- Ула, жемчужинка, принеси-ка нам ещё коньяку! - громко позвал отец, обрывая её наблюдения.
Она вздрогнула, почувствовав, как краска заливает щёки. Не от просьбы, а от того, что её застали за этим бесполезным созерцанием. Собираясь с духом, она вошла в кабинет, стараясь не смотреть в сторону Яна. Она быстро обратно надела на лицо привычную и удобную для взаимодействия с социумом маску дерзкого безразличия.
Обходя стол, она почувствовала, как присутствие Яна стало физическим - тихим, плотным полем, втягивающим её. Она поставила бликующий графин перед отцом, и в этот момент её взгляд невольно скользнул по лицу Яна. Он смотрел не на коньяк, не на отца. Он смотрел на неё. Тот же ровный, аналитический взгляд. Но в этот раз в глубине его темных, как зимнее море глаз она уловила нечто мимолётное. Не теплоту, нет. Скорее… внимание. Концентрацию. Как будто он впервые действительно рассматривал её, а не просто фиксировал её присутствие в комнате.
И это было в тысячу раз хуже. Потому что привычная холодность была защитой. А это внезапное, безмолвное признание её существования - как человека, а не фантома - обожгло её душу. В нём было больше уважения, чем во всех слащавых комплиментах остальных гостей, и от этого её сердце бешено заколотилось о рёбра. Она медленно поставила стакан перед Яном.
- Спасибо, Ула - тихо сказал Ян. Его голос был низким и не предназначенным для других. Слово было формальным, но ее имя, произнесенное им, обожгло электричеством. Тишина на мгновение упала между ними.
- Не за что, - прошептала она банальное, и голос предательски дрогнул.
Ула осторожным зверьком шмыгнула обратно к своему посту у двери, чувствуя, как огонь стыда и непонятного восторга пылает у неё на лице. Да что происходит! Она снова украдкой посмотрела на него. Он уже обсуждал с отцом цифры, его лицо снова было невозмутимой маской.
С каждой встречей что-то необратимо менялось. Теперь она знала, что под этой ледяной коркой есть что-то живое, что заметило её. И это знание было и сладким, и горьким одновременно. Потому что он - взрослый, закрытый, далёкий - никогда не станет её. Он будет приходить, обсуждать дела, холодно кивать ей и уходить, унося с собой ту самую загадку, которая сводила её с ума. А она будет стоять здесь, у двери, дочь своего отца, девочка, которая влюбилась в силуэт, и теперь об этот силуэт будет больно ранить своё сердце снова и снова.
Все уже хотели расходиться, когда Торг взревел.
Этот звук был другим. Это не был крик драки или торга. Это был звук разрывающейся материнской души, усиленный десятком голосов. Это был один протяжный, животный рёв, вырвавшийся из десятка глоток сразу. Он шёл со стороны въезда.
Ворона и его союзников моментально вынесло из здания. Пытаясь определить причину и уровень опасности, мужчины сканировали пространство, одновременно ища глазами своих доверенных.
Толпа расступалась в ужасе. Вперёд вышла женщина. Её лицо было нечеловеческим - маской из глины, треснувшей по линии слёз, которые уже не текли, а будто выжгли каналы. В руках она несла кулёк из одеяла. Маленький, ужасающе лёгкий. Из-под края одеяла свисала крошечная, восковая ручка с синеватым оттенком. За ней шли другие - отец с лицом, превратившимся в камень, соседи с палками, глаза которых горели слепой яростью отчаяния.