- …и если катализатор действительно был в ионизаторе, то спектральный анализ должен… хотя нет, в полевых условиях… может, просто цветная реакция с… о боже, они нас там, наверное, на вилы поднимут…
Мишин, не открывая глаз от дороги, выпуская дым папиросы в окно тихо процедил:
- Заткнись. Ты нам мозги заветриваешь. Детишек хоронили, не разбираясь в химии. На вилы поднимут - значит, так тому и быть.
Ян смотрел в горизонт.
- Они не поднимут. Они в трауре. А горе - оно тихое и тяжёлое. Оно не кричит, оно давит. Им нужен не крик, а тихий ответ. Тишину и будем нести.
Через час они подъехали к «Саду».
Жизнеустройство «Сада» было полной противоположностью стерильному «Полигону». Это был мир, выросший буквально из земли. Анклав раскинулся в гигантских полуразрушенных оранжереях и теплицах бывшего агрокомбината «ЭХО». Воздух был влажным, тёплым и густо пах почвой, навозом, зеленью и… жизнью. Повсюду были грядки: на земле, на стеллажах, в подвесных трубах-гидропонике. Картофель, морковь, зелень, даже низкие кусты помидоров под специальными лампами, питавшимися от ветряков.
Вместо пропускного пункта - шлагбаум из жерди, который поднимала девочка лет десяти с серьёзным лицом. Вместо охранников - мужчины и женщины с лопатами и мотыгами, которые молча и оценивающе смотрели на броневик. На стенах из поликарбоната висели детские рисунки солнца, дождя и… силуэта Януса, нацарапанного углём.
Их встретила Марта. Она выглядела как будто сделанной из сухой глины и корней. Глаза были красными, но слёз больше не было. Только пустота и вопрос.
- Ну? Нашли убийцу? - её голос был хриплым от крика и тишины.
Ян вышел из кабины, неспешно.
- Нет. Нашли оружие, которое убило. У нас есть доказательства. Но чтобы вы им поверили… мне нужно увидеть упаковки от лекарств. И… разрешите нам отдать последнюю дань детям. Проведите, пожалуйста, к ним.
Марта сжала губы, кивнула жестко.
- Идёмте. Только… тихо. У нас тут жизнь продолжается.
По пути к импровизированному моргу, их путь лежал мимо одной из теплиц, где проходило «занятие». Бывшая учительница, женщина с добрым усталым лицом, показывала группе детей 5-8 лет, как определять кислотность почвы с помощью самодельной лакмусовой бумаги из сока красной капусты.
Один мальчуган, увлечённо помешивая грязную жижу в банке, обернулся, увидел Леонида с его ящиком с пробирками и реактивами. Глаза у малыша загорелись.
- О! Новый химик! - и, недолго думая, он подбежал и сунул свою банку с капустным «индикатором» под нос ошарашенному Леониду. - Дядя, а это у тебя тоже капуста? У меня фиолетово-синее! Это щелочь?
Леонид, который час назад боялся быть посаженным на кол, замер, глядя на грязную банку и на восторженное личико. На его собственном лице, впервые за долгое время, мелькнула не улыбка, а что-то вроде профессионального интереса, пробившегося сквозь страх.
- Эм… нет, это не капуста. Это диметилглиоксим. Для никеля. А твой индикатор… - он машинально взял банку, покрутил. - Цвет хороший, насыщенный. Значит, почву вы раскислили правильно. Молодец.
Мальчишка засиял, как лампочка в гирлянде, и побежал хвастаться к учительнице: «Меня новый химик похвалил!»
Мишин фыркнул, но в его глазах было что-то тёплое. Даже Марта на мгновение разгладила морщины у глаз. В этом абсурдном, нелепом моменте - учёный, которого считают отравителем, и ребёнок, говорящий о щелочах среди руин - была вся хрупкая, упрямая красота этого нового мира. Мир, который учил детей не «оптимизированной истории», а химии по красной капусте.
Холодный подвал, пахнущий землёй и печалью. От четырнадцати ящиков (тела уже преданы земле у корней молодой яблони) остался один. Неестественно-маленький, из неструганых досок, стоял отдельно. В нём – мальчик. Последний. Ему было восемь.
Марта подвела их к нему. Её рука, шершавая и сильная, легла на крышку, но не открывала.
- Он заболел позже остальных и держался дольше всех. Шёпотом всё рассказывал... - голос её оборвался.
- Можно? - Ян тихо коснулся плеча Марты.
Марта кивнула, отступив на шаг. Леонид замер с пробирками, Мишин упёрся взглядом в потолок, будто считая балки.
Ян не стал открывать крышку. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ящиком, и положил ладонь на грубую древесину. Закрыл глаза. На этот раз он не искал холодный след системы. Он отпустил себя глубже, в тот слой восприятия, куда редко решался погружаться - слой личных историй, отпечатков души.
Первое, что нахлынуло - не боль. А восторг. Вспышка яркого, солнечного любопытства. Картинки: банки, склянки, что-то шипящее и меняющее цвет. Запах уксуса и чего-то сладкого, горения. «Химик. Я буду химиком, тётя Марта! Я изобрету лекарство от всех болезней! Я выращу кристаллы красивее, чем у ЭХО!» Это было не просто увлечение. Это была его вселенная. А рядом - теплые голоса взрослых, пропитанные улыбками: «Даник...Даник...»