Внутри Яна бушевало нечто сложное и страшное. Ответственность давила рёбра: перед Вороном, ставшим союзником; перед хрупким миром Торга, который могли взорвать из-за этого; перед самой Улой - этой дерзкой, ранимой, живой девочкой, которая увидела в нём сначала именно человека, а не икону. Он чувствовал острое, почти физическое желание защитить. Не мир. Конкретную жизнь. Это чувство было чуждым, опасным, оно делало его уязвимым. Но именно оно сейчас давало ему чудовищную, сфокусированную ясность.
- Мне нужно место, где её взяли. Точно. И что-то, чего она касалась в последние часы.
Через пять минут Ян стоял у боковых ворот, где видели Улу. Охранник с подбитым виском, бормоча извинения, держал в руках наивную вязанную кофту. Он передал ее яну, как тело мертвой птицы.
Затем он показал на следы: два пары сапог (грубых, мужских) и лёгкие отпечатки ботинок Улы, волочившиеся по земле - её тащили.
Ян закрыл глаза. Отключил гул голосов, причитания Ворона, тревожный шёпот людей. Он погрузился в след.
Первое, что нахлынуло - панический, живой испуг. Яркая, жгучая вспышка. Не её крик, а внутренний визг: «Папа!». Потом - резкая боль в виске (удар), мир, уходящий в темноту. И… запах. Стерильный, химический запах. Хлороформ? Нет, что-то другое. И голоса. Два. Без эмоций. Один сказал: «Переменная «Зелёная» изъята. Координаты подтверждены. Переход к точке «Ковчег».
«Ковчег». Новое слово. Новое место.
Ян открыл глаза. Его «внутренний компас», обычно показывающий лишь направление на эмоцию или след, теперь тянул его. Не как шумный сигнал, а как тугая, невидимая нить, привязанная к солнечному сплетению. Он чувствовал слабый, угасающий «шлейф» её паники, уходящий вглубь лабиринта мёртвых цехов и разрушенных тоннелей за пределами Торга.
- Я знаю, куда их вести, - сказал он Ворону. - «Ковчег». Это не на Торге. Это в Промзоне. Но если я пойду туда с армией, они её убьют до нашего прихода. Мне нужна маленькая, быстрая группа. Твои лучшие следопыты, которые умеют двигаться тише тени. И Мишин. Его холодная башка сейчас нужнее горячих сердец.
- Я иду с тобой! - проревел Ворон.
- Нет, - ответил Ян без колебаний. - Ты нужен здесь. Чтобы Торг не рухнул в панике. Чтобы они думали, что ты здесь, беспомощный. Ты - моя диверсия. Твоя ярость - мое прикрытие.
Он посмотрел на тёмный провал за воротами, куда уводила невидимая нить. Его шрам горел.
- Они думают, что играют в шахматы, забрав мою пешку, - тихо сказал он, больше себе, чем другим. - Но они не знают, что пешка - это самое опасное существо на доске, если у неё есть личная причина дойти до края и превратиться в королеву. Я иду за своей. И превращу их «Ковчег» в братскую могилу для их безупречного порядка.
Он шагнул в темноту, растворяясь в ней, как тень, ведомый тихим эхом чужого страха и собственным железным обещанием. Охота сменилась спасательной операцией. А спасатель, как известно, - самый опасный вид охотника.
Ее привезли в сердце промзоны, в чрево мёртвого индустриального гиганта - заброшенный концертный зал Дворца культуры «Энергия» времён до «ЭХО». Когда-то здесь пели хоры о светлом будущем. Теперь это была каменная утроба, порождающая кошмары.
Пространство было огромным и тонуло во мраке. С потолка, как исполинские медузы, свисали клочья порванного бархата со сцены и гирлянды мёртвых, разбитых театральных светильников. Вместо кресел - горы строительного мусора, обрывки проводки, ржавые фермы. В центре зала, под остатками некогда величественной люстры, стоял единственный предмет мебели - старый, обшарпанный стул из директорской ложи. К нему и привязали Улу. Театральщина и пафос!Воздух густой от пыли, запаха плесени и… сладковатого, химического аромата седативных средств.
Её левое плечо неестественно вывернуто, опухло и пылает тупой, рвущей болью. Она сопротивлялась, как дикий котёнок, когда её тащили, и один из мужиков, с лицом, навсегда искажённым злобой, хрустнул суставом, чтобы усмирить.
Зато у второго, того, что сейчас ходит, потирая челюсть, не хватает переднего зуба. Она выбила его каблуком, вцепившись в дверной проём фургона. Эта маленькая победа теперь согревала её сквозь боль и страх.
Её рот пересох, в горле стоял ком от слёз, которые она не давала себе пролить. Вместо них - ярость. Горячая, белая, спасительная ярость.
- Он придёт! - её голос, хриплый от крика, разрывал гнетущую тишину зала, эхом отражаясь в пустоте. - Вы слышали? Ян придёт! И он не будет с вами разговаривать вашими дурацкими цифрами! Он возьмёт ту пилу, которой ваш урод Грошев отпиливал руки, и вырежет вам всем улыбки от уха до уха! Вы боитесь его! Поэтому вы и взяли меня - потому что боитесь испачкать свои чистенькие штанишки, придурки!