Тупые уроды. Беззубый особенно. Дай только вырваться… Но мысль тут же спотыкалась о реальность: верёвки, впивающиеся в запястья, невыносимая тяжесть левой руки, странное онемение в пальцах. Рука… она… она что, правда отвалится?
И сквозь эту мутную кашу из боли, страха и злобы пробивалась другая, навязчивая и дурацкая мысль. Она гнала её прочь, стыдясь самой себя, но она возвращалась, как назойливая муха.
В каком виде он меня увидит?
Ула мысленно укусила себя за эту мысль. Идиотка! У тебя рука отваливается, через пару часов, возможно, тебя пристрелят как собаку, а ты думаешь, как дура, о том, какой тебя увидит какой-то мужчина!
Немедленная поправка: Ладно. Не «какой-то». Тот самый.
Это было невыносимо. От этого становилось ещё страшнее и… обидно. Обидно, что последнее, что он может увидеть, - это грязная, испуганная, искалеченная девчонка с перекошенным от боли лицом. Не ту дерзкую, зелёноволосую русалку с Торга. А вот эту - сломленную приманку.
За дверью иногда слышались шаги. Приглушённые голоса. Один раз - металлический, безжизненный голос Медиатора, спрашивающего что-то о «температуре фонового шума» и «показателях стресса у объекта». Объект. Это про неё. Её страх, её боль, её жизнь - всего лишь показатели в их идиотском эксперименте.
Жажда становилась всепоглощающей. Язык прилип к нёбу. Она представляла себе стакан воды так ярко, что казалось, вот-вот сойдёт с ума. А потом представляла, как вскрывает горло тому, кто этот стакан у неё отнял. Хотелось пить. Хотелось кого-нибудь убить. Эти два желания сплелись в один тугой, безумный узел.
Она пыталась шевелить пальцами правой, рабочей руки. Нащупала острый край пружины, торчащий из матраса. Стало легче. Маленькое оружие. Ничтожное. Но своё. Если подойдут близко…
Темнота густела. Боль становилась фоном, белым шумом существования. Страх не ушёл, но усталость начала его приглушать, делая мысли вязкими, обрывочными.
Папа… Мысль об отце, о его бешеном, беспомощном гневе, вызывала новую волну вины. Ян… Мысль о нём была другой. Не виноватой. Тихой и жгучей. Не приходи. Приходи. Убей их всех.
Она зажмурилась в темноте, пытаясь последовательными движениями по матрасу отклеить от лица скотч. И ждала. Не принца. Не спасения. Ждала развязки.
Глава 34. Од.
После часа безумных, но бесплодных поисков силами всего Торга, Ворон замер в центре своей конторы. Ярость, что клокотала в нём стеной огня, вдруг схлынула, оставив после себя ледяную, пустую тишину - ту самую, что бывает в горах перед снежной бурей. Он понял всем нутром воина, который привык полагаться на сталь и кулак.
Он махнул рукой, и все его люди, словно по незримому приказу, вышли, оставив его наедине с Яном и Мишиным. Гул Торга за стенами казался теперь ничтожным шёпотом.
Ворон повернулся к Яну. Его взгляд, всегда ястребиный и жёсткий, теперь был другим. В нём читалась тяжесть признания.
- Мои люди могут перевернуть каждый камень. Мои ножи могут вспороть каждый барак. Но они не найдут щель в скале, куда пролезла змея. Не увидят след на ветру, - его голос был низким и глухим, как далёкий обвал. - Я… не способен на это. Моя сила кончается там, где начинается твоя.
Он подошёл к старому, покрытому шрамами скандинавскому сундуку, стоявшему в углу. Открыл его не ключом, а ударом кулака по скрытой защёлке. Внутри лежало не оружие и не богатства. Там были камни. Буквально. Несколько гладких, тёмных речных галек и начищенный до матового блеска кусок оленьего рога.
- Мои деды с Лофотенов верили, что мир держится не только на силе. Есть… иное ведение. Тот, кто способен слышать шёпот земли, крик ворона, стон дерева. Они называли это óðr - Од, неистовый дух, дар Одина. Им наделялись не самые сильные, а самые достойные вынести эту ношу. Тот, кого боги избрали, чтобы видеть нити, связывающие всё. Даже нити боли.
Ворон взял кусок рога и острую стальную иглу. Без колебаний он приставил остриё к старому, едва заметному шраму у своего локтя — следу от давней схватки. Глубоко вдохнул и резко надавил. На бледной коже выступила капля густой, тёмной крови. Не крови сейчасшней ярости. Крови памяти. Крови всех его ран, битв, потерь и побед.
Он позволил капле упасть на поверхность рога. А затем, с сосредоточенностью ювелира, начал вырезать вокруг неё. Сталь скребла по кости, издавая тонкий, пронзительный скрежет. Он выводил не просто узор. Он вырезал руну.
- Ansuz, - прохрипел Ворон, и в воздухе повисло это слово, словно заклинание. - Руна посланника. Руна принятого дара и мудрости, полученной через жертву. Один провисел девять дней на Мировом Древе, пронзённый собственным копьём, чтобы дар рун снизошёл на мир. Он принял боль за знание. - Ворон поднял на Яна свой ледяной взгляд. - Ты тоже носишь в себе пронзённое копьё. Свой шрам. Свою боль. И через неё ты видишь то, что не дано другим. Моя кровь здесь - это не магия. Это клятва. Клятва того, кто верит в силу стали, силе духа. Я доверяю тебе не как человеку. Я доверяю тебе как избраннику моих богов. Как тому, на кого они возложили ношу видения.