Он протянул оберег Яну. Тот, из оленьего рога, с врезанной в него каплей засохшей крови и чёткими линиями руны Ансуз.
- Возьми. Пусть он не ослепит врагов и не остановит пули. Пусть он напоминает тебе, что за твоей спиной стоит не просто союзник. Стоит вера. Вера в то, что твой дар - оружие, данное самыми суровыми богами для самой суровой битвы. Иди. Найди мою девочку. И веди себя так, как подобает тому, кто несёт в себе óðr - с безжалостной яростью и священной ясностью.
Ян взял оберег. Кость была тёплой от сжатия ладони Ворона. В его руке она не ощущалась волшебной. Она ощущалась невероятно тяжёлой. Тяжелее любого оружия. Это был груз безоговорочного доверия, груз отцовской веры и груз крови, пролитой за общее дело.
Он не кивнул. Не поблагодарил. Он лишь сжал оберег в кулаке так, что края руны впились в ладонь, и встретился взглядом с Вороном. В этом взгляде не было слов. Было понимание. Впервые кто-то не боялся его дара, не поклонялся ему, не использовал его. Ему верили. Как соратнику. Как орудию высшей воли. Как равному перед лицом древних, беспощадных сил.
Он повернулся и вышел в рассвет. Теперь за ним шла не только его собственная ярость и ответственность. За ним шла клятва, вырезанная в кости и крови. И это делало его сильнее, чем когда-либо.
Новость докатилась до Торга часам к девяти утра не криком, а глухим шёпотом. Её принёс немой от страха торговец-одиночка, который свернул к анклаву за грибами. Он не смог ничего внятно сказать, только трясся и показывал пальцем на восток. Отправленный Вороном разведотряд вернулся уже к обеду. Люди были бледны. «Все. До единого. - доложил старший, с трудом подбирая слова. - Ни следов боя, ни грабежа. Тихо. Как будто… ветром покосило. Только не ветром».
Эта новость ударила по Торгу не страхом перед силой, а леденящим недоумением перед бессмысленностью. Убивать в драке за ресурсы - понятно. Уничтожать врагов - логично. Но «Рассвет»? Они никому не перешли дорогу. Не имели ценных складов. Они просто жили. Их смерть не укладывалась ни в одни законы выживания нового мира. Это был первый, чудовищный звонок, возвестивший, что появился игрок, для которого человеческая жизнь - не ценность и даже не помеха, а всего лишь расходный материал для непонятных, страшных целей.
Ян мчался по мертвым дорогам, прижимая к груди ту самую вязанную кофту. Сбившиеся петли, зацепка на рукаве - всё это кричало в его сознании о неровном, живом биении сердца, которое сейчас могло остановиться. Каждая капля «солнца» в узоре была уколом.
Машина Мишина - темный дикий но прирученный зверь с парой фар-глаз - рычала, продираясь сквозь вечернюю муть. Но вскоре дороги не стало. Ян высадился. Зверь встал на след. Фары остались сзади, освещая его спину, когда он шагнул в пепельные пустоши промзоны.
Он шёл не по земле. Он шёл по звуковой дорожке, которую только он мог слышать:
Эхо паники - колючий, высокочастотный звон - отпечаток её первоначального ужаса у ворот.
Стон - глухой, густой гул, исходящий с востока - её боль пульсировала в пространстве для него, как маяк.
Шёпот ярости - сухой, горячий треск, будто ломающиеся ветки. Её внутренние проклятия в адрес похитителей.
Соль и вода - едва уловимый, горьковатый шлейф - не физический запах, а вкус её отчаяния, запах слёз русалки.
В его груди, под сердцем, сжималась пружина. Это была не абстрактная ярость праведника. Это было горячее, личное, животное бешенство. Бешенство на тех, кто посмел причинить боль этому хрупкому, дерзкому существу. Бешенство на себя, за то, что допустил это. И сквозь эту ярость, как сквозь трещины в раскалённом камне, пробивалось другое чувство - острое, жгучее, осознанное. Чувство, что её жизнь стала для него не абстрактной ценностью, а насущной необходимостью. Её смех, её злость, её зелёные волосы - всё это вдруг стало частью его внутреннего пейзажа, который он готов был защищать ценой своей жизни.
Он нащупал в кармане оберег Ворона. Кость и кровь. Клятва. Теперь и его клятва. Руна Ансуз жгла ладонь, напоминая: его дар - не проклятие, а оружие. И сейчас он направлял его с беспрецедентной точностью.