Мэг медленно открыла глаза. Темнота не была абсолютной, но её сознание ещё не успело привыкнуть к полумраку. Глаза, привыкая, выхватывали из тьмы смутные очертания. Голые, обшарпанные стены, сложенные из грубого камня, словно вырванные из другого времени, другого мира. Под ногами – земляной пол, холодный и влажный, покрытый следами дождя и времени. Она лежала на чём-то мягком, тонком и продавленном — матрасе, от которого пахло потом и тлением.
Она попыталась пошевелиться, и волна тошноты накатила с новой силой. С трудом оттолкнувшись локтем, она медленно села, прислонив спину к шершавой, ледяной стене. Голова раскалывалась, каждый пульс отдавался в черепе оглушительным ударом. Мэг провела ладонью по лицу, пытаясь стереть онемение, и снова осмотрелась. Подвал. Крошечное пространство, запертое в каменном мешке, где воздух был тяжёлым, а свет — смутным, как последний взгляд умирающего.
Тишину разрезал резкий скрип. Глухой, ржавый звук, будто тяжёлая дверь сдвигалась с места. Потом — шаги. Нечёткие, шаркающие, приближающиеся. По коже побежали мурашки, живот сжался в ледяной ком, но она не могла пошевелиться, будто каждое движение стало бы последним.
Из тени в дальнем углу помещения возникла фигура. Высокая, поджарая, она плыла сквозь мрак, неотвратимая, как сама ночь. Мэг зажмурилась, снова открыла глаза — и образ раздвоился, поплыл перед ней, и она с глухим стоном инстинктивно вжалась в стену, пытаясь стать частью камня, исчезнуть в нём, раствориться, чтобы её не заметили.
Тишину разорвал смех. Не человеческий, а какой-то деревянный, хриплый, будто ломались старые доски. Он сотрясал стены, наполняя подвал леденящим душу эхом. Мэг ощутила, как её тело сжалось, пытаясь спрятаться, но было поздно. Они пришли.
И они пошли на неё. Две фигуры, выплывающие из тьмы. Те самые. Из кошмара. Из «Кровавых роз». Их движения были резкими, порывистыми, как у пауков. Они не шли, а запрыгнули на матрас перед ней, приземлившись с мягкой бесшумностью, от которой кровь стыла в жилах. Мэг не могла пошевелиться, страх парализовал её.
Теперь она видела их вблизи. Искажённые, обезображенные лица, будто вылепленные из воска и оставленные на солнце. Кожа в шрамах и неестественных складках, как если бы они стали частью того кошмара, который Мэг писала. У одного, того что был ближе, на месте глаза зияла тёмная, влажная впадина, заполненная запёкшейся, почти чёрной массой. Из неё сочилась густая жидкость, медленно стекая по щеке. Второй оскалился, обнажая жёлтые, кривые зубы, его взгляд был пустым и голодным одновременно.
Они нависли над ней, заполонив собой всё пространство, всё сознание. Этот запах — ржавчины, пота и крови — ударил в нос. Это лицо, это кровавое месиво на месте глаза, приблизилось вплотную, заслонив всё. Мэг не могла оторвать взгляда, и всё, что она чувствовала, это страх. Страх, который разрушал её, вытягивал все силы.
И тогда из её горла вырвался крик. Короткий, обрывающийся, полный абсолютного, животного ужаса. Не крик о помощи, не крик, который можно было бы услышать и откликнуться на него. Это был крик плоти и нервов, крик, не имеющий ничего общего с миром, подчиняющимся законам. Этот крик был о том, что не должно существовать.
Глава 5
Очередной пятничный вечер в баре был тем самым видом хаоса, который принято называть весельем. Воздух гудел от громкой музыки, сливающейся с гомоном голосов, звоном бокалов и натужным смехом. В дымном мареве мелькали лица: одни были раскрасневшимися от алкоголя и приторного флирта, другие — мокрыми от слёз, которые они пытались скрыть в полумраке за столиками. Никто из них не подозревал, что среди этого буйства плоти и сиюминутных страстей сидят те, кого в этом мире никогда не должно было быть.
Аманда занимала место в центре длинного стола, отделённая невидимой стеной от окружающего её веселья. Её пальцы медленно перелистывали страницы меню, не видя ни названий, ни цен. Рядом, сгорбившись, сидела Хлоя, её плечи были напряжены, а взгляд блуждал где-то в стороне. Напротив, откинувшись на спинку стула, располагалась Марисса — та самая, что когда-то оставила на губах Карла Грейсона холодный след мяты и безразличия.
Хлоя тяжко вздохнула, и её голос прозвучал приглушённо, едва перекрывая шум.