В это утро, как и в большинстве других, Дэвид почувствовал, как запах свежесваренного кофе и жареного бекона пробуждает его от размышлений, заставляя вернуться в реальность. Он спустился в столовую, где его жена, Луиза, уже закончила готовить завтрак. Стол был накрыт, и в воздухе витал аромат домашнего уюта, который, как и сам дом, был для него основой стабильности. Луиза, как и всегда, приветливо обратила внимание на его появление, обернувшись с тёплой и искренней улыбкой. Для неё каждое утро начиналось так же, как и все предыдущие. Она была той самой женщиной, которая умела создавать гармонию, заставляя жизнь казаться бесконечно нормальной и стабильной.
— Доброе утро, дорогой, — сказала она, когда он вошёл в кухню. Её голос был мягким и непринуждённым. Она подошла к нему, поцеловала в губы, а затем с искренней заботой пожелала: — Пусть сегодня слова ложатся на бумагу легко. Напиши что-то действительно хорошее, как ты умеешь.
Забрав сумку с тетрадями своих учеников, Луиза подошла к дверям, где уже стоял их сын, Джон, который был готов к школе. Он был подростком, и его жизнь казалась далёкой от тех мрачных фантазий, что рождались в голове Дэвида. Джон, как и всегда, был занят чем-то мирским и земным — собирался в школу, не обращая внимания на мрачную атмосферу, которая висела в воздухе вокруг отца. Луиза, взяв его за руку, с улыбкой сказала:
— Побежали, сынок, а то опоздаем!
Дэвид молча наблюдал за ними, тихо делая глоток кофе. Тёплый, почти чёрный напиток заполнил его грудь, но в его глазах не было ни умиротворённости, ни спокойствия. Он смотрел на свою жену и сына, как всегда, с оттенком уважения и благодарности, но в его внутреннем мире всегда оставался тот холод, что он умело скрывал. Его взгляд, который в этот момент казался спокойным и ясным, следил за ними, пока они не скрылись за дверью гаража. Слышен был рокот двигателя, когда их семейный внедорожник плавно покатил по подъездной аллее. Он был частью их нормальной жизни — жизни, которая не требовала глубоких размышлений, не вызывала вопросов. Это была жизнь, полностью отдалённая от того, что происходило в его сознании.
Когда их автомобиль исчез за горизонтом, Дэвид не сразу встал. Его губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке, которую он сам бы едва ли смог бы назвать искренней. Это была скорее отражение какой-то внутренней пустоты, подтверждение того, что он снова остался один. Он остался в тишине этого большого, пустого дома, который был его укрытием. Тишина не была для него чем-то неприятным. Напротив, она была необходима. В этой тишине он мог вновь погрузиться в тот мрак, который жил в его голове. Вновь вернуться в свой личный подвал, в тот мрак, который он так тщательно и с хладнокровной точностью выводил на страницы своих книг. Тишина была его союзником, её отсутствие угрожало бы его творчеству.
«Острие лезвия скользнуло по ребру с тихим, влажным хрустом, обнажая багровую плоть. Последний, прерывистый выдох жертвы осел на его лице тёплым паром. Он ждал этого момента — момента, когда свет в глазах окончательно угаснет, сменившись пустотой, более глубокой, чем сама смерть...»
Дэвид Уиллис откинулся на спинку кресла, снимая очки с тонкой металлической оправой. Он с усилием потер переносицу, пытаясь стереть запечатлённые в памяти образы, которые словно не отпускали его. Тишина кабинета, нарушаемая лишь ровным гудением работающего компьютера, казалась тяжёлой и плотной. Он закрыл глаза на несколько секунд, но даже за это мгновение не мог избавиться от острых, тревожных картин, которые вновь возникли в сознании. Всё это, без сомнения, было частью его работы, но в последнее время эти образы казались слишком... реальными.
Внезапно тишину разрезал настойчивый, тяжёлый стук в парадную дверь. Дэвид застыл на месте. Он не ожидал гостей. Секунда замешательства — и, поднявшись, направился в прихожую, раздражённо отставив кресло. Открыв дверь, он встретил взглядом знакомую, но никогда не желанную фигуру. Карл Грейсон. Детектив, которого Дэвид знал ещё с тех времён, когда его книги начали пользоваться слишком большой популярностью среди полицейских. Тот человек, чье присутствие всегда вызывало чувство лёгкого раздражения, но при этом неизбежного уважения.