И всё было бы как всегда, если бы не тот звук. Легкий шелест. Лишь несколько шагов в сторону, и она бы снова угодила в привычное болото раздумий, но нет — этот звук сорвал её внимание. Поспешный, жёсткий, не сочетающийся с фоном мира вокруг. Из кустов в отдалении.
Тревога не пришла мгновенно. Она не отреагировала как человек, переживающий опасность. Это был не страх. Это было знание: что-то не сходится. Всё вдруг изменилось, не как в тревожном сне, а как будто сам мир вокруг сделал шаг в сторону, и она заметила, что на самом деле стояла на краю чего-то другого. Шаг за шагом её ноги двигались в сторону источника звука, не торопясь, но и не останавливаясь.
Трава сменилась жесткими ветками, с трудом прокладывающими путь среди тесной зелени. Тень от деревьев становилась почти материальной, как что-то, что было неподвластно времени, ощутимое. Всё замедлилось. Хлоя не чувствовала тревоги, она чувствовала, что она подчинена этой тёмной силе. Что бы там ни было, это было слишком близко. Земля под ногтями, воздух, полный запаха влажных листьев, запах разложения, исчезающий и обратно возвращающийся. Вскоре, не заметив, как, она оказалась в центре этого искажения — совершенно чуждого, неестественного.
Потом удар. Резкий, не похожий на удар, а скорее как отключение. Вспышка в голове. И вот уже сознание уходит, а всё остальное — ощущения — становятся частью внешней реальности. Никакой боли, только пустота, проникающая в самые глубины. Что-то не так. Когтисты ощущения, слои, покрывающие реальность, скрывающиеся за этим временем.
Она упала, и за тем, как тело поглощает этот удар, возникло чувство, что её оставили в другой реальности. Темнота, которую она ожидала, поглотила её.
Когда Хлоя открыла глаза, мир казался чужим. Тусклый свет не был освещением — он был лишь немым свидетельством того, что где-то в этом мире были её глаза, её мысли, её попытки вернуться. Каменные стены подвалов, которые казались давно забытыми, холодный воздух, который не обещал лёгкости. Хлоя ощутила, как её тело просит уйти от этого места, и за её глазами промелькнуло то самое ощущение: словно она зашла слишком далеко.
Перед ней была стена, и на ней — рисунок. Башня. Линии, искаженные, нелепо прямые и кривые, стоящие в хаосе. А под её подножием были розы — алые, яркие, но темные, как кровь, искажённые на этом камне. Роза, нарисованная чем-то столь же неестественным. На ней не было жизни, но она напоминала о нём.
Кровавые розы.
Хлоя замерла. В голове скользнула мысль, которая не хотела убираться — то ли кошмар, то ли реальность, но что-то давно ожидалось в её мире. Эти розы как бы вытягивали её из тела, из того состояния, в котором она давно пребывала. Они были здесь, они стали тем, что стало на её пути. Больше не вымысел.”
Хлоя не спешила продолжать. Её голос был ровным, почти безжизненным, когда она начала рассказывать. Эти слова вылетали из неё, как невесомая субстанция, лишённая смысла. Мэг не решалась вмешаться, её дыхание было едва слышно, каждое слово Хлои пронизывало её насквозь, оставляя за собой холодную пустоту.
— А потом была боль. — Хлоя говорила, не отрывая взгляда от трещины на каменной стене, будто хотела зафиксировать свою мысль, привязать её к этому месту. Мэг замерла, внимая каждому слову, понимая, что это не просто рассказ, а исповедь, которую Хлоя вынуждена была пережить. — Унижение. Мечты о том, чтобы всё это закончилось. А потом… Деймон. Дружки его, Билли, Грег, неважно. Они приходили. Каждый день. Избивали меня. Ставили опыты. Они играли с живым человеком, с моей плотью. Но что самое страшное, — она замолчала на мгновение, подбирая слова, — Деймону было плевать. Я это поняла, когда он пришёл сам.
Хлоя обрывала рассказ. Мэг не могла понять, что именно в этих словах её потрясло больше всего. Не само насилие, не страдание, а то, как Хлоя говорила. С таким отстранённым спокойствием, как если бы её жизнь была не более чем какой-то жалкой деталью, которую можно просто вычеркнуть. Она продолжала смотреть в трещину на стене, не двигаясь, словно ей не нужно было видеть Мэг, чтобы передать свой опыт.
— Я кинулась к нему, — продолжила Хлоя, её голос становился всё более ровным, но в нем звучала невыразимая тяжесть, как будто каждое слово было тяжёлым камнем. — Вцепилась в куртку, умоляла. Я говорила, что умру, что это конец. Он просто стоял. Каменный. Не оттолкнул, не ударил. Он даже не видел меня. Только смотрел сквозь меня. Бояться, что его с ними посадят. Боялся, что его втянут, — её голос стал хриплым, но не от эмоций. Это был голос человека, который отчаялся просить о помощи. — Вот тогда я и поняла. Спасения нет.