Джон не мог отступить. Он стоял там, на крыше, ощущая, как слова, произнесённые Малией, проникают в его тело и наполняют его тяжестью, как если бы они стали частями самой атмосферы. Холодный воздух казался плотным, и каждая его клетка ощущала ту неопределённую угрозу, которая исходит от её слов. Эти слова были настоящими, но одновременно — чуждыми, как будто они приходили из мира, которого не должно было быть.
— Убили? — его голос звучал тихо, низко, но без страха. Скорее, он был полон недоумения. Вопрос был не столько запросом, сколько попыткой расчленить сам факт. Он говорил, как будто собирался в буквальном смысле разобрать её утверждение на части, найти где трещину, изъяны. Как это возможно? Она стояла перед ним, живой, с дыханием, с глазами, с кожей, которая казалась теплой. Но она говорила, что её убили. И теперь она была здесь, на этой крыше, на холодном воздухе, словно все эти законы жизни и смерти стали игрушкой в руках неведомой силы.
Его глаза продолжали скользить по её лицу, пытаясь найти следы того, что она сказала. Он осматривал каждую её черту, каждое движение, в поисках ошибки в этой жуткой реальности. Но её лицо было как маска, ровное, целое, без единого следа излома. Он не мог найти ничего, что бы подтверждало её слова. Всё выглядело слишком... нормальным.
Малия не ответила сразу. Она медленно повернула голову, взгляд её был отстранённым, как будто она искала ответ на вопросы, которые никто не мог бы задать. Она смотрела в сторону тусклого фонаря на соседней крыше, его свет был слишком слаб, чтобы разогнать ночь, но достаточно ярким, чтобы создать ощущения чего-то чуждого и ненастоящего. Она не взглянула на Джона, но его рука, которая всё ещё крепко держала её, почувствовала лёгкую дрожь, словно её тело пыталось дать знак. Но дрожь была не от страха — скорее, от чего-то другого, от того, что не могло быть объяснено.
Затем её лицо изменилось. Всё в нём изменилось — улыбка, которая сначала была тусклой, стала яркой, почти искусственной. Щёки напряглись, уголки губ поползли вверх в широкую улыбку. Она не была тёплой, не была живой. Это была улыбка, вырезанная из пустоты, лишённая настоящего человеческого содержания. Это была улыбка, которая не говорила ничего. Только бездну, скрытую за её глазами.
— Он воскресил меня, — сказала она, и её голос прозвучал с каким-то странным, детским восторгом. Это был контраст. Мрак, который она только что привнесла в этот разговор, вдруг сменился на неестественную радость, на нечто яркое, словно детский смех, неуместный в этой тишине ночи. Но именно этот контраст ощущался самым пугающим. Как будто сама смерть теперь не имеет значения, как если бы она стала частью циркового номера.
— И теперь я перед тобой, — добавила она, и эти слова звучали не как откровение, а как фраза, сказанная с таким же оттенком радости, как если бы она рассказывала о том, как съела свой любимый десерт. Это была не признательность за жизнь, а просто фактическое описание чего-то, что для неё не имело весомости. Как будто воскресение — это просто ещё одна возможность в игре, которую кто-то ведёт за её спиной.
Джон почувствовал, как его грудь сжалась. Он почувствовал, как холод в её словах проникает в него, как он пытается понять, что на самом деле произошло. Он не отступил, не отшатнулся, но его тело стало тяжёлым. Он сделал шаг вперёд, но не к ней, а скорее, чтобы сократить дистанцию между реальностью и тем, что она сказала. Он пытался расставить всё по местам, но в её словах не было ни логики, ни внятных объяснений. Там было только бесконечное пространство, лишённое всего, что делает жизнь реальной.
— Кто воскресил тебя? — спросил он. Его голос стал тише, но твёрже. Это был не вопрос. Это было требование. Требование понять, что произошло. Требование вытащить из неё ответ, который мог бы хоть немного объяснить эту странную реальность.
Малия не моргнула. Она просто стояла, её взгляд был пустым, а улыбка не исчезала. Она не отступала, не нервничала. Всё в её движениях было слишком выверенным, слишком отстранённым.
— Он не сказал своё имя, — произнесла она, её голос звенел неестественной радостью, как если бы она говорила о своём лучшем друге, с которым только что встретилась. "Но он очень хороший!"
Эти слова, столь простые и наивные, прозвучали для Джона как удар. Как приговор. "Очень хороший". Он не мог поверить, что она могла говорить об этом существе так, как если бы это был просто хороший человек. Кто был этот "он"? Тот, кто играет с жизнью и смертью? Кто переписывает законы природы, как ошибочные черновики? Это был тот, кто мог решать, кто должен быть жив, а кто — мёртв, и для кого смерть была не границей, а просто условностью?