— Что ты здесь делаешь? — его голос был хриплым, как если бы он выжимал слова через боль. Он поднялся с кресла, но его движения были неуверенными, как если бы земля внезапно ушла из-под его ног, и он не знал, что делать с этой непонятной угрозой. Его тело сопротивлялось, не зная, как реагировать, как противостоять тому, что происходило.
Она не ответила на его вопрос. Вместо этого её рука снова потянулась к нему. Это был не жест нежности, не инстинктивное желание прикоснуться, а холодное, бессмысленное действие. Холодные пальцы скользнули по его щеке, проводя линию от скулы до челюсти. Это было, как проверка. Это было похоже на осмотр, на то, что собственник может делать со своей вещью, чтобы убедиться, что она в порядке. Аманда наклонилась, сокращая дистанцию между ними. Он почувствовал её дыхание — ровное, холодное, лишённое всякой теплоты. Она была не человеком, а чем-то гораздо более отстранённым.
— Твой сынок встретился с очень прелестным существом... — её слова были произнесены с насмешкой, как если бы это было нечто очевидное. В её глазах было что-то тёмное, довольное, словно она наслаждалась процессом. Это была не радость, не злорадство. Это было больше похоже на отвращение, будто она говорила о чём-то, что сама не понимала.
Дэвид почувствовал, как по его спине прокатилась ледяная волна. Всё, что он думал о своём страхе, исчезло. Он был полностью поглощён одним единственным вопросом, одним единственным именем. Джон. Всё, что имело значение, исчезло. Его мир сжался до этого имени, и он понял, что его сын стал частью чего-то намного более страшного.
— О ком ты говоришь? — его голос стал низким, тихим, но в нём звучала сталь. Он инстинктивно схватил её за запястье, сжимая его так сильно, что пальцы должны были побелеть. Но Аманда не сопротивлялась. Её кожа оставалась холодной, её лицо не выражало боли. Она смотрела на него так, как будто его усилия были абсолютно несущественными.
Она рассмеялась. Это был короткий смех, который не имел ни радости, ни юмора, а лишь пустоту. Этот смех не был настоящим.
— Скоро узнаешь, мой милый создатель, — прошептала она. Её губы слегка изогнулись в насмешке, и она легко освободила руку из его хватки, как если бы её пальцы не были больше чем слабыми прутиками, которые не могут противостоять даже лёгкому усилию. Это не было сопротивление. Это было нечто большее. Она продемонстрировала ему, что он не имеет власти. Всё, что он мог сделать, это наблюдать, как она управляет ситуацией.
Дэвид моргнул, почти автоматически, не осознавая, что делает это в ответ на нечто, что нарушило его восприятие. Одно мгновение, и она исчезла. Не было ни вспышки, ни шума, ничего, что могло бы привлечь внимание или повлиять на его восприятие реальности. Просто перед ним стояло пустое пространство, где только что была её фигура. Она исчезла, и с этим исчезла и её физическая сущность. Пустота, которая осталась, была не просто пустотой в привычном смысле — она была ощутимой, как если бы воздух на её месте стал невыносимо разреженным, выхолощенным, как если бы она забрала с собой часть этой комнаты. Он ощутил, как его ладонь, сжимающая кулак, в котором ещё недавно ощущалась холодная поверхность её запястья, теперь пустует. Нет ничего. Он чувствовал только пустоту, и всё, что оставалось — это память о её прикосновении, хрустящий, ледяной отпечаток на коже, но не самой материальной сущности, которая его оставила. Всё исчезло.
Тишина, которая всегда была на грани, превратилась в нечто большее, чем просто отсутствие звуков. Она не была пустой — она заполнила пространство и сжала его. Теперь тишина стала глухой, вязкой, как если бы она стала частью физической ткани комнаты, не давая ему дышать. Звон в ушах, привычный спутник абсолютной тишины, был поглощён этим новым, более тяжёлым состоянием. Это не просто отсутствие звуков — это стало невыносимым давлением, которое давило на его разум, на его тело.
Дэвид стоял, не двигаясь, с глазами, которые были прикованы к тому месту, где она только что стояла. Он не мог оторвать взгляд, пытаясь понять, что произошло, но перед ним не было ничего, что могло бы ответить на этот вопрос. Там не было даже пустоты, в которой можно было бы найти какую-то форму. Только пыль, медленно плавающая в луче света, проходящем через щель в занавеске, и мебель, привычная, но вдруг ставшая чуждой, искусственной. Это были декорации, не имеющие смысла, не имеющие значения в этой пустой, странной реальности, которая внезапно сформировалась вокруг него. Всё стало лишним. Мебель, этот кабинет — всё стало пустым, ненастоящим. Он понял, что пространство, которое его окружало, теперь было не его. Он больше не мог контролировать его.