— Не трогай её, — его голос прозвучал тише, чем он ожидал, но каждое слово было отчеканено с твёрдостью, которой он сам не знал в себе. Это была не угроза, не просьба — это было заявление, которое, несмотря на свою хрупкость, звучало так, как будто не было пути для его изменения. Это была непоколебимая сталь, проявившаяся в его голосе, даже если его тело дрожало от напряжения.
Малия остановилась. Её взгляд, всё так же холодный и бездонный, переместился с Аманды на Джона. Она изучала его, как если бы его неожиданное сопротивление было для неё не загадкой, а незначительным событием, которое только что добавило ещё одну деталь в картину происходящего. Медленно, не спеша, она словно переключала свой взгляд на новый объект наблюдения.
— Ты не знаешь, насколько она опасна, — её слова звучали ровно и монотонно, как если бы она констатировала факт, который не требовал объяснений. В её голосе не было ни угрозы, ни сочувствия. Просто утверждение. Слова, лишённые всякой эмоции, как если бы сама реальность, с её жестокими законами, уже была для неё естественным состоянием вещей. — Так что отойди, Джон.
Воздух в библиотеке, и без того тяжёлый, словно наполненный старым прахом, сгустился, став почти осязаемым, как железо. Кажется, сама реальность переживала этот момент с Джоном. Он стоял на грани, и вот ярость, краткая, беспокойная, вырвалась наружу. Он не думал. Его рука, руководимая чистым инстинктом, схватила ближайший стул — тяжёлый, деревянный — и без колебаний швырнула его в сторону Малии.
Это был жест отчаяния, порыв, который излучал всю человеческую уязвимость и слабость в ситуации, где эти качества не имели значения. Это было глупо. И бесполезно.
Стул замер в воздухе, словно прирос к пространству. Он завис в нескольких сантиметрах от её лица, будто застыл в янтаре, не двигаясь. Малия не вздрогнула. Она даже не двинулась с места. Только её пальцы слегка дрогнули, и стул с глухим стуком был отброшен в сторону, словно его не существовало вовсе. Он врезался в книжный стеллаж, рассыпая облако пыли и обломков страниц.
— Глупо, Джонни, — её голос был холодным и плоским, без следов презрения, без эмоций. Это было просто утверждение, как если бы она комментировала погоду. Безразличие, которое было хуже любого презрения.
Она сделала шаг. Потом ещё один. Расстояние между ними исчезло мгновенно, как если бы всё пространство вокруг них сжалось до точки. Её рука молнией взметнулась, сжалась на его волосах, пальцы проникли в его череп с такой силой, что это казалось не просто захватом, а разрушением самого его существования.
Не было крика, не было боли, только ощущение невидимого щелчка внутри его головы. Всё сразу исчезло — как будто реальность сама по себе разорвалась. Он больше не чувствовал ни тела, ни времени. Его сознание было вырвано из реальности, поглощено темным ничем, которое поглотило его с каждым её движением. Его тело обмякло и рухнуло на пол, как мешок с костями. Глаза закатились, и зрачки исчезли, уступив место молочно-белой, слепой поволоке.
Джон лежал, не двигаясь, его тело было безжизненно, как марионетка без нитей. Он не видел, не слышал, не ощущал. Он был в пустоте, в немом ничто, куда его ввергло прикосновение Малии.
Малия, стоя над ним, не проявляла ни малейшего беспокойства. Её лицо оставалось таким же бесстрастным, её взгляд был холодным, как лёд. Она не обращала внимания на Джона. Он был уже не важен. Она скользила взглядом по пустому месту, где должна была лежать Аманда. Но её не было.
Этот миг непонимания, когда всё вокруг казалось остановившимся, стал для Малии и её мира важнейшим моментом. То, что было ей предсказуемо, в этот момент оказалось неполным.
И вдруг, словно реальность накрыла её силой, с которой она не могла справиться, невидимый кулак ярости, сконцентрированной и разрушительной, ударил её в грудь. Это был не толчок, не волна. Это был точечный, сокрушающий удар, который пронзил её прямо в центр.
Её отбросило назад. Она столкнулась с кирпичной стеной так, что трещины прошли через кладку, а стена отозвалась глухим стоном, как если бы сама структура здания почувствовала этот удар. Малия стояла в замешательстве, её лицо оставалось без изменений, но в её глазах было что-то новое — она была сбита с толку, хоть и не показывала этого.
Из темноты, возникающей из-за падения книжных стеллажей, встала Аманда. Её платье не было повреждено, её поза оставалась собранной и уверенной, но в её глазах бушевал шторм, силы которого были нечеловеческими. Она не выглядела живой, она выглядела чем-то иным. Из её глаз, горящих ярким синим светом, исходил холод, не похожий на человеческое тепло. Эти глаза не просто сверкали — они излучали свет, почти физический, который казался более реальным, чем сама окружающая их темнота.