Джон замер, и пальцы его глубже впились в волосы Робина. Он почувствовал это усилие, как будто каждая капля силы, вложенная в этот захват, была попыткой разорвать его на части. Но что-то в его глазах изменилось, хотя Робин не мог понять, что именно. На мгновение в них мелькнуло сомнение, которое исчезло, как след на воде. Джон продолжал смотреть, и его выражение лица стало ещё более жестким, решительным, но не по-детски жестоким. Это была не просто угроза — это была неизбежность. Робин почувствовал, как его собственные силы истекают, как его тело напряглось, а в голосе уже не было ни паники, ни отчаяния, только оставшаяся храбрость.
Он знал, что Джон не отступит. Он знал, что в этом противостоянии не будет победителя без потерь, но если он не скажет правду, он не выйдет живым. Это не было испытанием для него, это был выбор: сказать или умереть. Он был готов на всё, но понимание того, что его жизнь — ничто по сравнению с тем, что за ними обоими стоит, не давало ему шанса скрыться от судьбы. Каждая встреча с Джоном становилась всё более смертельной, и он знал, что не может избежать того, что уже было написано.
В его голосе не было уже обычной уверенности, но это было то, что могло его спасти — только правда.
— Ты не понимаешь, Азраэль, — Робин не отрывался от его взгляда, его слова начали звучать как откровение. — Если ты убьешь меня, то ты не сможешь победить Дэвидовых героев. Ты погибнешь, и всё, что ты будешь делать — это стоять на месте, как бессильный тень. Ты был бы пустым, марионеткой, лишенной воли. Ты не сможешь вернуть свои силы, ты не сможешь идти дальше без меня. У тебя не будет дороги. Ты останешься в этом круге.
Раздался глухой, костяной щелчок, резкий и ненатянутый, как хруст ломаемой ветки. Это был звук окончательной расплаты, момент, когда любое сомнение или колебание исчезает в мгновение ока. Тело Робина Мэлтона обмякло, его голова бессильно откинулась назад, зафиксировавшись в неестественном положении, и в его глазах, которые еще мгновение назад были полны страха и расчетливого понимания, теперь царила лишь пустота. Остекленевший взгляд застывал в красном бархате потолка, как если бы его существование не имело больше значения, как если бы он стал частью этого мертвого пространства.
Джон стоял рядом с его телом, разжимая пальцы, которые только что сжались вокруг грязной пряди волос. Он не потрудился взглянуть на результат своего действия. В его движениях не было ни злобы, ни горечи победы. Он не ощущал облегчения или торжества. Всё было безразлично. Просто холодная, методичная завершенность — как если бы он выключил бесполезный прибор, который больше не имеет смысла.
Он повернулся и пошел к выходу. Его шаги, как всегда, были ровными и неспешными, в них не было спешки, не было потребности торопиться. Он шел через просторный бар, который был наполнен гулом разговоров, музыкой и остаточным запахом чужих страстей, которые быстро забывались, уступая место новым эмоциям. Толпа вокруг казалась невидимой для него, как если бы он был полностью изолирован от их мира. Его присутствие в этом месте было невидимо, его спокойствие было ужасающим, как уверенность, что ничто и никто не сможет его потревожить.
***
Воздух в подвале был спёртым и тяжёлым, словно сам камень поглощал кислород, а запах сырости и пыли старых книг отравлял каждое вдохновение. Единственным источником света служила тусклая лампа, которая висела на удлинителе, придавая комнате жёлтое, грязное свечение. Это светило пятно на столе, заваленном стопками книг и папок с рукописями, которые громоздились перед Дэвидом и Карлом, создавая хрупкие башни, не способные выстоять даже при малейшем движении. Воздух был насыщен давящей тишиной, в которой звук скрипа переплётов и шелеста страниц казался громким и чуждым.
Мэг стояла в тени, её лицо было всё ещё бледным, с неестественным синяком на виске, но она не двигалась, молча указывая на собрание сочинений перед ними. Она сделала свою часть работы — привела их сюда, в это место, которое было её кошмаром, а теперь стало её невыносимой реальностью. После этого она отступила в угол, прислонившись к холодной стене, её взгляд был пустым, обращённым внутрь себя, не заинтересованным ни в происходящем, ни в тех, кто здесь был.
Дэвид и Карл не стали тратить время на разговоры. Их действия были отточены до автоматизма, каждое движение лишено суеты, как если бы они были слишком долго вовлечены в этот процесс. Карл методично просматривал тексты, его взгляд был сосредоточен, выхватывая имена, места и детали, стремясь найти хоть какую-то зацепку среди этого хаоса вымысла. Его лицо оставалось спокойным, но в его глазах было напряжение, как будто он знал, что время — его главный враг. Дэвид же, поглощённый поисками, лихорадочно перебирал книги, как если бы его жизнь зависела от каждой строки. Он пытался найти что-то знакомое, что-то, что напоминало бы ему о том, что он сам писал. Он ощущал, как ужас проникает в его грудь, потому что, возможно, этот монстр пришёл не из его книг. Может быть, он был чем-то другим, чем-то чуждым, что использовало его сына как дверь в этот мир.