Минуты тянулись, и отчаяние стало заполнять пространство. В этом мёртвом подвале, среди старых страниц и рукописей, Дэвид почувствовал, что не найдёт ответа здесь. Что если тот, кто терзал его, был не плодом его воображения? Что если это не он создал это зло? Всё это мучительное осознание как ядовитая волна накатывало, медленно поглощая его разум.
Однако их поиски были прерваны лёгким, почти неслышным скрипом ступеней. Аманда, как и не было событий, спустилась в подвал с той же неспешной грацией, как если бы она возвращалась в своё обычное место. Её шаги были плавными и беззаботными, а её присутствие было таким же неизбежным, как тень. Она прошла мимо Мэг, не обратив на неё внимания, и её взгляд, скользнув по столу, остановился на Дэвиде.
Она молча подошла к столу, её тонкие пальцы, с кожей, почти прозрачной от бледности, провели по корешкам книг, как если бы это были старые знакомые, с которыми ей было не о чём говорить. Она открыла одну книгу наугад, не спеша перелистывая страницы. Каждое её движение было лишено стремления, и в её действиях не было ни тревоги, ни интереса. Она просто наблюдала, как строки мелькают перед её глазами, как проверка, скорее, чем чтение. Её голос, мягкий и почти ласковый, прорезал тишину.
— Много ты всё же писал, мой милый создатель, — её слова были не теплыми, а холодными, лишёнными всякой искренности. Она продолжала листать страницы, поглаживая их взглядом, проверяя качество бумаги, но не читая.
Карл, сидящий напротив, не пошевельнулся. Он не позволил себе никаких лишних движений, только его голос нарушил эту безмятежную тишину.
— Положи на место, — его голос был ровным, абсолютно нейтральным, но в нем была такая стальная решимость, что от этих слов воздух в подвале на мгновение застыл. Он не повышал тон, не угрожал. Это был просто приказ.
Аманда замедлила движение, взглянув на Карла с лёгким прищуром. В её глазах вспыхнула короткая, холодная усмешка, не лишённая своего собственного, почти игривого злорадства. Она не поспорила. Она не ответила. Просто с преувеличенной аккуратностью закрыла книгу и вернула её на место, не пытаясь скрыть свою игривую независимость, как будто сама проверяла его пределы.
Затем она сделала шаг в сторону, намереваясь пройти вокруг стола. Когда она проходила мимо Карла, её траектория на мгновение изменилась. Лёгкий, почти незаметный жест — она нарочито задела его плечом, не жестоко, но ясно давая понять, что не считает его значимой фигурой в этом пространстве. Это был маленький тест на прочность, напоминающий о её присутствии, её полном контроле над всем происходящим.
Карл не отреагировал. Он не дернулся, не отшатнулся. Он просто повернул голову, и его взгляд, холодный и тяжёлый, впился в её спину. В его глазах не было ни испуга, ни раздражения. Он наблюдал за ней, как за объектом, который не стоит ни одного лишнего усилия. Но когда её фигура исчезла за стеной, его взгляд оставался на её месте ещё несколько секунд, застывшим и непроницаемым.
Аманда же продолжала свой путь по подвалу, её шаги были тихими, её глаза с ленивым интересом скользили по старым каменным стенам, покрытым паутиной. Пустые углы, где время оставило только грязь и забытьё. Она не искала тайны, потому что для неё они не существовали. Всё было известно, всё было под контролем. Всё, что оставалось, — это проверка, как долго ей удастся поддерживать этот порядок. И в этом было всё её спокойствие.
Тишина в подвале была почти материальной, её можно было почувствовать, как тяжесть, нависшую над каждым из присутствующих. Она была нарушена лишь шелестом страниц, когда Дэвид и Карл продолжали искать следы, оставленные временем и страхом. Ступени скрипнули, и в эту тишину вошёл новый звук — резкий, чёткий, как удар молота по камню. Это был голос Мариссы.
— Я нашла кое-что! — её слова не оставляли сомнений, звучали, как приговор, не требующий возражений. Она спустилась по ступеням, держа в руках раскрытую книгу с потрёпанным кожаным переплётом, страницы которой уже начали желтеть от времени. Подойдя к столу, она с глухим стуком положила книгу перед Дэвидом и Карлом. Пожелтевшая страница была испещрена готическим шрифтом, а на ней изображены концентрические круги, расходящиеся от фигуры человека, напоминающей о чём-то забытом и давно упразднённом.