И вдруг что-то дрогнуло.
Неожиданно, резкая боль пронзила его голову. Она не была физической — это было ощущение разрыва, как если бы его связь с этим миром пытались вырвать с корнем. Молниеносное чувство насильственного выдергивания, как если бы кто-то дергал невидимые нити, которые связывали его с этой реальностью.
Азраэль замер, его тело слегка дёрнулось в сторону. Молочно-белые глаза, слепые для мира, увидели что-то другое — потоки силы, концентрирующиеся в одной точке. Это была точка, знакомая ему до боли.
Он понял сразу. Без всякой необходимости обдумывать, понимание пришло, как предустановленная истина. Ритуал. Призыв. Закрытие.
И он знал, кто это делает. Знакомый вкус творческой воли, смешанный с отчаянием, был как подпись. Это был он. Создатель.
Холодная ярость пронеслась по его нервам, стремительная и беззвучная. Азраэль не мог сдержать реакцию — тело Джона отреагировало раньше, чем он отдал приказ. Оно не побежало и не помчалось — оно резко, почти с маниакальной точностью, взмыло вверх, отрываясь от земли на несколько сантиметров, прежде чем с глухим стуком обрушиться обратно. Он не пошатнулся. Просто изменил траекторию и развернулся, сделав шаг прочь от городского шума. Ритм его шагов был жёстким, неумолимым, как если бы его тело уже не принадлежало ему. Он направлялся домой.
Подъезд, лестничная клетка, дверь — всё было преодолено за мгновение. Дверь в квартиру не была заперта, и Азраэль толкнул её, она с глухим ударом врезалась в стену.
Из кухни выбежала Луиза, её лицо искажалось смесью надежды и ужаса. Увидев его, она замерла, и на мгновение в её глазах вспыхнуло облегчение, чистое, безудержное.
— Сыночек! — её голос сорвался, она почти закричала, ринулась к нему, прижимаясь к его груди. — Я уже думала, ты не вернёшься...
Её тело дрожало, её пальцы впивались в ткань его куртки. Азраэль стоял неподвижно. Его руки не обвили её в ответ. Белые глаза медленно, холодно скользнули по прихожей, оценив обстановку, как хищник, зашедший на чужую территорию. Запах здесь был знакомым — смесь страха и боли, тонкая, нитевидная связь, что тянулась вглубь.
— Где отец? — раздался голос, знакомый и пустой, как эхо. Голос Джона, но интонация была не его. Он звучал плоско, механически, лишённо эмоций.
Луиза отстранилась, её взгляд помутнел, она не понимала, что происходит. Её глаза смотрели на лицо сына, на эти пустые, слепые глаза.
— Он... он в подвале... — прошептала она, её голос вновь дрогнул от тревоги.
Азраэль оттолкнул её. Это не был грубый жест, но его эффективность была безжалостной. Луиза отлетела назад, врезавшись в стену, и замерла, смотря на него с растущим ужасом. Он уже сделал шаг к лестнице, ведущей в подвал, когда её дрожащая рука, полная решимости, схватила его за запястье.
— Джон, нет... подожди...
Боль в его голове нарастала, превращаясь в оглушающий гул. Призыв становился всё невыносимее. Эта попытка удержать его стала последней каплей.
Азраэль остановился. Он резко развернулся. Его движение было молниеносным, лишённым эмоций, как у автомата. Луиза не успела понять, что происходит. Она только успела расширить глаза от ужасного осознания того, что с ней происходит.
Раздался короткий, сухой хруст, похожий на звук ломаемой сухой ветки.
Её тело обмякло, безвольно осело на пол, а голова лежала под невозможным углом. В её широко раскрытых глазах застыло невысказанное недоумение.
Азраэль даже не посмотрел на неё снова. Боль в его голове, теперь уже не сдерживаемая, пылала белым огнём. Он продолжил спуск в подвал, его шаги по деревянным ступеням были тяжёлыми, неумолимыми, с каждым шагом гул призыва становился всё громче, глушащим всё вокруг.
Воздух в подвале, словно под давлением силы, собирающейся в одном месте, стал тяжёлым, сгущённым, почти как металл. Напев древних слов, звучащих по кругу, проникал в каждую трещину и угол, образуя атмосферу, насыщенную магией и неизбежностью. Но вот, словно нарушив всё, световая дрожь, бегущая по контуру круга, прервалась. Это было как трещина в пространстве, как разрыв в тканях реальности. И в эту щель вошёл он.
Дэвид поднял взгляд, вырывая его из того пустого пространства, в которое он смотрел эти долгие минуты, пытаясь осознать и принять. И его глаза встретились с парой других. С глазами, которые были знакомы и совершенно чужды одновременно. Два белых, слепых диска, холодных и безжизненных, не отражающих света, а лишь поглощающих его, наполнившихся пустотой, глубже которой не было ничего. Эти глаза смотрели на него с порога подвала. Они были глазами его сына. Но это были не глаза его сына.