Сначала у Мариссы. Её яростные глаза, полные ненависти, внезапно затянулись молочно-белой пеленой. Они перестали видеть, но начали излучать холодный, фосфоресцирующий свет.
Затем у Хлои. Её пустой взгляд, устремлённый в никуда, был затоплен той же белизной, и её бледное лицо осветилось изнутри, как если бы её самого существа теперь освещала эта призрачная энергия.
Потом у Аманды. Её холодные, аналитические глаза погасли, и вместо них появились два слепых светящихся шара. Её черты исказились, и лицо приобрело выражение безразличного транса.
Последним был Карл. Он стоял неподвижно, но его глаза, всегда полные жизни, вдруг наполнились тем же неестественным белым светом. Он не моргал. Его взгляд был направлен в пустоту, и из-под полуприкрытых век лился фосфоресцирующий поток, освещая его окаменевшее лицо.
Четверо существ в круге превратились в живые светильники, в сосуды, наполненные силой, что выжигала их изнутри. Ритуал достиг точки невозврата. Цена за его продолжение была написана на их ослепших, светящихся лицах, и теперь они были живыми символами того, что происходит, когда магия выходит из-под контроля.
Глава 11
Сознание возвращалось к нему не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием — капля за каплей, ощущение за ощущением. Первым пришло понимание боли — тупой, разлитой по всей спине, с острым, простреливающим эпицентром в районе поясницы. Боль, которая не была мгновенной, а расползалась, охватывая всё тело, как тяжёлая тень. Затем пришёл холод. Влажный, пронизывающий холод земли, впитывающийся сквозь ткань куртки и проникающий в закоченевшие, болезненные мышцы.
Он лежал на спине. Не на камне подвала, не на асфальте, а на чём-то мягком, что не соответствовало привычному миру. Спина утопала в влажной, пружинистой упругости мха и слежавшейся хвои. Это было странно. Порой мир обманывает, и он пытался понять, что происходило. Он повернул голову, с трудом, с хрустом позвонков. Тьма. Не городская, с отсветами фонарей, а абсолютная тьма, бархатная, глухая, словно поглотившая всё. Её прорезали лишь призрачные космы тумана, ползущие между черными силуэтами елей. Воздух пах гниющими листьями, сырой древесиной, чем-то старым, забытым, невыразимым.
Карл заставил себя сесть. Спина ответила волной тошнотворной боли, заставив его сжать зубы, издать короткий, сдавленный звук. Он прокатился, откуда? С неба? В голове были только обрывки памяти — белый свет, всепоглощающий гул, чувство падения, ничего ясного.
Поднявшись на ноги, он почувствовал, как мир качнулся. Он оперся о шершавый ствол сосны, давая голове время перестать кружиться. Лес вокруг был мёртв. Не было ни шороха, ни пения сверчков, ни уханья совы, только его собственное, хриплое дыхание, порой прерывающее тишину. И сама эта тишина, тяжелая и давящая, наполняла пространство, как вода, что заполнила затонувшее озеро.
Именно в этой тишине, в самой гуще беспросветного мрака, он это увидел. Вначале ему показалось, что это обман зрения, игра уставших глаз. Но нет. В глубине, между черными стволами, теплился слабый, но устойчивый свет. Он не был зелёным блуждающим огоньком, а скорее тёплым, желтоватым отсветом — свет окна, свет жилья.
Он оттолкнулся от дерева и сделал первый шаг. Ноги были ватными, спина горела, как если бы кости были сломаны и снова срослись. Каждый шаг давался с усилием, будто он шёл по густому, вязкому дну, и его тело, будто бы ослабленное, сопротивлялось каждому движению. Он не бежал. Он двигался медленно, методично, через боль и онемение, сквозь цепляющиеся за брюки колючие ветки и скользкие подушки мха. Его взгляд не отрывался от того слабого, манящего света. Она была его единственным ориентиром в этом безвременье, в этом обманчивом лесу, где не было никакого времени, кроме его шагов.
С каждым шагом свет становился чуть ярче, а очертания — четче. Сквозь частокол стволов начали проступать очертания силуэта. Невысокий, приземистый, с тёмной треугольной крышей. Дом. Заброшенная лесная избушка? Смотровой пост? Это не имело значения. Это была цель, и Карл продолжал идти, несмотря на боль, несмотря на всё, что произошло до этого. Это было всё, что оставалось. Далёкий свет, как точка на горизонте, к которой он стремился, зная, что это единственный способ, единственная возможность, чтобы найти выход.
Боль в спине стала его спутником, ровным, монотонным фоном, на котором выделялся только ритм его шагов и свет в конце пути.
Дверь поддалась беззвучно, словно пропитавшаяся веками тишины, открывая перед ним пространство, которое казалось вырезанным из самого забытья. Воздух внутри был неподвижным, как застойная вода, и пах пылью, затхлой древесиной и чем-то давно забытым. Свет, который манил его снаружи, исходил от одинокой керосиновой лампы, стоявшей на грубом деревянном столе у закоптелого окна. Пламя было странно ровным, не колыхавшимся, отбрасывая жёсткие, неподвижные тени, как если бы сама атмосфера в комнате была лишена жизни.