Карл остановился на пороге, его взгляд скользнул по убогой обстановке. Пустой стол, старый диван с просевшими пружинами, выцветший ковёр на бревенчатой стене — всё это создавалось впечатление того, что место давно не посещалось, что оно было просто временным укрытием, в котором не оставалось ничего, кроме молчаливого ожидания. Тишина, царившая здесь, была такой же гробовой, как и в лесу, но её приглушали стены, как будто сама комната стала могилой для того, что когда-то здесь было.
И тогда он услышал шаги. Негромкие, размеренные, раздающиеся прямо за его спиной. Он не вздрогнул. Он уже привык к этому ощущению, как привык к боли, что пронизывала его тело. Медленно, преодолевая ноющую боль в спине, он развернулся.
В проёме двери стояла Аманда. Её руки были скрещены на груди, её взгляд, как всегда, был уверенным, холодным, словно она была хозяином этого мира, а не гостем. На губах играла знакомая, язвительная усмешка, которая всегда вызывала у него раздражение. Но сейчас она была как неизбежность — часть её сущности, с которой Карл уже давно смирился.
— Где мы? — его голос был низким и сухим, почти без эмоций. Он не задавал вопрос, он требовал факт. И было ясно, что он уже знал, что не получит ответа, на который можно было бы надеяться.
— В портале, — ответила она, оттолкнувшись от косяка и сделав несколько плавных шагов в его сторону. Её движение было бесшумным, как скольжение тени, незаметным и полным какой-то внутренней уверенности. — Вернее, в том, что от него осталось. Буфер. Отстойник.
Она остановилась в паре шагов от него, и Карл почувствовал исходящий от неё холод — не физический, но метафизический, леденящий душу холод, который проникал в саму суть его существования.
— Я... — начал он, но она перебила его. Её голос был мягким, но в нём звучала такая же неизбежность, как падающий нож.
— Больше не вернёшься в настоящее, — произнесла она, как если бы это было аксиомой, истиной, не требующей доказательств. — Дверь захлопнулась. С обеих сторон.
Карл молча переварил это. В его глазах не было паники, не было эмоций. Только тяжёлое понимание, как если бы он всегда знал, что так будет. Он искал в её лице хоть каплю лжи, но находил лишь ту же ледяную уверенность.
— Мы победили его? — спросил он, имея в виду Азраэля.
Аманда лишь пожала плечами, её ухмылка стала чуть шире. Этот жест был красноречивее всех слов. Победа, поражение — эти категории здесь не имели значения. Здесь была только холодная реальность того, что случилось.
Она прошла мимо него, её плечо слегка задело его руку, и он снова ощутил тот же пронизывающий холод. Она опустилась на стул у стола, изящно положила ногу на ногу, её поза была воплощением отстранённого спокойствия.
Карл, после короткой паузы, медленно подошёл и сел напротив неё. Старый стул жалобно заскрипел под его весом, словно не выдерживая давления времени.
— Где остальные? — спросил он, глядя на её бесстрастное лицо, освещённое ровным светом лампы.
Аманда отвела взгляд в сторону, в тёмный угол комнаты, будто разглядывая что-то невидимое, что-то, чего здесь не было, но что было частью её мира.
— В прошлом... — её голос стал приглушённым, почти задумчивым, как если бы она говорила о чём-то далёком, забытом. — Также как и мы. Разбросаны по времени. Как обрывки сгоревшей страницы. Марисса, Хлоя... все. Мы — последние осколки.
— И что теперь? — его вопрос висел в воздухе, как камень, не имеющий ни силы, ни направления. Он не был полон отчаяния. Это была констатация тупика, где не было выхода, только необходимость придумать следующий шаг, который всё равно не изменит сути.
— Продолжим существовать, — ответила Аманда, её голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. В этих двух словах не было ни надежды, ни страха, ни эмоций. Лишь простая, безрадостная констатация, как если бы она произнесла истину, не требующую обсуждения. Вечность, наполненная пустотой.
Она поднялась со стула, её движения были плавными, не оставляя за собой никаких следов. Скрестив руки на груди, как бы пытаясь сохранить остатки тепла, которого у неё никогда не было, она направилась к единственному окну. Стекло было грязным, покрытым изнутри слоем пыли, сквозь который тускло просачивался свет керосиновой лампы. Пахло сыростью и забытостью.