Со зрением и того хуже. Изображение то двоилось, то безнадежно плыло, будто я внезапно стал близоруким. То, напротив, я мог в подробностях рассмотреть каждую пылинку на висящем под потолком светильнике. А еще я, как подсказала Эмма, начал видеть чужие ауры. Пока, правда, нечетко, да и изображение подчас самопроизвольно пропадало, но мне пообещали, что со временем все наладится и я начну различать живых даже в полнейшей темноте и на большом расстоянии.
С тактильными ощущениями тоже была беда. Встав под обычную теплую воду, я чуть не заорал, решив, что меня обдали кипятком. А потом и вовсе выскочил из душевой, потому что посчитал, что кто-то из учеников втихаря крутанул центральный вентиль, отчего меня обдало уже не кипятком, а чуть ли не водой из ледника.
Но нет. В душе, кроме меня, никого не было. Да и с краном с виду все было в порядке. При этом мне попеременно и без видимых причин становилось то жарко, то холодно, поэтому с водными процедурами пришлось заканчивать, а затем в темпе одеваться и бежать в столовую, чтобы не опоздать на завтрак, как вчера.
Уже там, после еды, мне стало чуточку легче, поэтому я не отказал себе в удовольствии пройти неподалеку от Босхо, после чего под тем без видимых причин сломался стул. А что? Сглаз есть сглаз. Может же у него быть отсроченное действие?
Гаденыш тем временем под обидный смех грохнулся на пол, надеюсь, что пребольно ударившись копчиком. На шум из кухни вышел один из подсобных рабочих и молча забрал стул. Однако, как я убедился, в школе Ганратаэ очень ревностно относились к казенному имуществу, поэтому даже если сейчас поломку признают случайной, то к обеду на говнюка начнут коситься с подозрением. А после ужина с ним наверняка захочет пообщаться наш завхоз.
Утолив таким образом жажду мести, я явился в учебный класс и первые два рэйна провел как в тумане, даже не порадовавшись тому, что крепыш на этот раз уселся в противоположной части класса, да и остальные решили отсесть на максимально возможное расстояние. С расфокусированным зрением и с неконтролируемыми скачками с одного спектра на другой работать с прописями было сложно. Причем настолько, что вскоре я попросил Эмму эту функцию временно отключить. Нарушенная чувствительность в пальцах еще больше затрудняла мое и без того непростое положение. Я дважды ронял стило. Один раз лишь в самый последний момент успел его перехватить, чтобы оно не упало на пол, но шум в классе все равно поднял и только чудом не лишился еще одного балла, потому что лаир Корис был мной откровенно недоволен.
Единственное, что меня спасло, – это то, что я, погрузившись в собственные проблемы, опять выполнил задание раньше обычного, и у учителя появился повод всласть оторваться на остальных. Само собой, он не преминул этим воспользоваться, что, разумеется, не добавило мне хорошего отношения со стороны одноклассников. Но если честно, мне было уже все равно – я думал лишь о том, как прожить эти кажущиеся бесконечными рэйны и не уйти в минус самому.
На втором уроке стало полегче, потому что там даже думать было не нужно, настолько примитивные нам дали примеры для решения. Я за это время сумел-таки немного отдохнуть, хотя подремать по понятным причинам у меня не вышло.
На рисовании я вообще ощущал себя так, словно выбрался из глухих пещер и впервые за долгое время увидел радугу. Честно говоря, я и в прошлой-то жизни не испытывал тяги к краскам и цветным карандашам, а теперь не хотел к ним прикасаться и подавно. Одно хорошо – рисование в школе Ганратаэ больше напоминало черчение, поэтому от выписывания дурацких цветочков и домиков жизнь меня избавила, тогда как лаиру Мурнэ было откровенно наплевать, слушаем мы его или нет, поэтому хотя бы на этом уроке я нормально отдохнул и большую часть времени просто просидел с закрытыми глазами.
К обеду мне снова стало хуже – на протяжении целого рэйна, пока не закончилась длинная перемена, у меня перед глазами плавали цветные пятна, острота слуха то падала почти до нуля, то повышалась до болезненно острого состояния. Меня снова бросало то в жар, то в холод. И я даже выйти из столовой раньше времени не рискнул, опасаясь или врезаться по пути в чужой столик, или опрокинуть на кого-нибудь поднос, или попросту не вписаться в дверь. Да и есть, если честно, побоялся, потому что от бесконечного мельтешения перед глазами меня начало ощутимо подташнивать, и я был почти уверен, что в случае чего до уборной не добегу.