Михалыч держал его за плечи. Корф стоял рядом, рука на кобуре, словно собрался стрелять в кристалл.
— Андрей Николаевич! — пробился сквозь звон в ушах голос Михалыча. — Вы три минуты не дышали! Три минуты стояли столбом, глаза закатились, пульса нет! Я уже думал…
— Я видел, — оттолкнул его руки Берг, сел прямо на пол моста, свесив ноги над километровой пропастью.
Его трясло. Зубы стучали так, что он прикусил язык и почувствовал вкус крови.
— Я видел, как это работает. Всю систему. Все четырнадцать узлов. Планету. Ту планету, которой она должна стать. Которой она была.
— Что вы видели? — присел рядом Корф.
— Ферму, — ответил Берг. — Красивую, ухоженную, идеальную ферму. И урожай. Они собирают урожай. Тридцать четыре миллиона лет назад они остановили сбор и законсервировали поле. А мы проткнули буром консервную банку, и автоматика решила, что пора начинать новый цикл.
Он посмотрел на свои ладони. На правой, там, где кожа касалась грани, отпечатался рисунок, этакая тонкая сеть линий, похожая на карту. Или на схему. Рисунок медленно бледнел, уходил, как чернила-невидимки.
И он вспомнил метку. Крошечную, почти незаметную запись в логах системы: «Проект „Панспермия“. Статус: активен. Наблюдение: пассивное. Критерий завершения: контакт с интерфейсом разумного аборигенного вида».
Берг понял. Это не тест. Это порог. Барьер, который вид должен преодолеть, чтобы получить доступ к наследию. Они ждали, когда кто-нибудь из «посеянных» вырастет достаточно, чтобы найти машину, понять инструкцию и сделать выбор.
И он сделал выбор.
Свет погас. Берг стоял на площадке, мокрый от пота, тяжело дыша. Дерево изменило цвет. Из тёмного оно стало серебристым, и по его ветвям побежали новые узоры, гораздо сложнее, красивее, чем прежде.
— Принято, — сказала Настя, глядя на экран. — Протокол стабилизации запущен. Расчётное время выхода на целевые параметры восемнадцать месяцев.
— Полтора года, — подсчитал Корф. — Полтора года хаоса, пока система тормозит.
— Нет, — покачал головой Берг.
Он чувствовал странное спокойствие, какого не испытывал, может быть, никогда в жизни.
— Полтора года адаптации. Климат будет возвращаться плавно. Не моментально, а иначе шок убьёт экосистемы. Машина умнее нас, Игорь Станиславович. Она учитывает переменные, о которых мы даже не подозреваем.
— А что потом?
Учёный посмотрел вверх, на далёкий круг неба в жерле провала.
— Потом начнётся самое сложное. Мы должны будем рассказать миру правду.
***
Они поднимались молча. Платформа скрипела, тросы гудели, свет додекаэдров на стенах медленно угасал. Машина переходила в спящий режим, экономя энергию для главной задачи.
На полпути Корф достал из кармана тот самый накопитель, который вынес из антарктической станции. Повертел в пальцах.
— Знаете, Андрей Николаевич, — проговорил он, не глядя на учёного, — когда мы бежали из «Севера-4», я схватил этот диск не ради науки. Я думал о карьере. О докладе Президенту. О том, как стану человеком, который принёс России технологии богов.
Он помолчал.
— А сейчас я думаю о том, что внизу лежит машина, которая может за полтора года привести в норму то, что мы сами ломали столетиями. И первое, что мне пришло в голову, как бы не дать другим странам до неё добраться.
— И?
Корф усмехнулся. Впервые за восемь месяцев это была не кривая, циничная ухмылка, а почти человеческая улыбка.
— И я подумал. Может, тот тест, о котором вы говорили, он действительно не для одного человека. Он для всех. И если мы спрячем машину, засекретим данные, используем знания только для себя, мы его провалим.
Берг долго смотрел на куратора.
— Вы удивляете меня, Игорь Станиславович.
— Я сам себя удивляю. Видимо, восемь месяцев в бункере с учёными — это заразно.
— Значит, рассекречивание?
— Не сразу. И не всё. Но, да. Конференция. ООН. Совместный международный контроль. Я подготовлю доклад для Президента с соответствующей рекомендацией.
— Вас не снимут?
— Возможно. Но мне будет чем заняться на пенсии. Например, выучить язык инопланетной цивилизации.
Платформа выскользнула из провала. Свежий, влажный воздух Сибири ударил в лица. Дождь прекратился, впервые за месяц. Над верхушками гигантских папоротников, заполонивших тайгу, в разрывах облаков проступало вечернее небо. Закат окрасил его в багровые и золотые тона.