Тишина на другом конце провода стала плотнее. Иван слышал лёгкий скрип — Саликов откинулся в своём кожаном кресле. Этот звук был таким знакомым, что на мгновение Ивану показалось, будто он снова в Москве, сидит напротив своего начальника, разделённый лишь столешницей из тёмного дерева.
— Алёна Михайловна завершила участие в проекте по личным обстоятельствам.
Иван сжал телефон так, что пальцы побелели. "По личным обстоятельствам" — ещё одна фраза-ширма, за которой могло скрываться что угодно.
— Какого рода обстоятельствам? — голос Ивана стал жёстче, в нём появились металлические нотки. — Я имею право знать.
— Право? — в интонации Саликова промелькнуло что-то похожее на удивление. — На каком основании, Мелихов? Вы добровольно покинули проект. Более того, вы покинули страну.
Иван глубоко вдохнул. Этот разговор напоминал партию в шахматы с невидимыми фигурами.
— Не уходите от ответа, — произнёс он уже без притворной вежливости. — Что случилось с Алёной? Где она сейчас?
Молчание Саликова затянулось настолько, что Иван подумал, не прервалась ли связь. Но затем он услышал тихий вздох — настолько нехарактерный для всегда собранного руководителя, что по спине пробежал холодок.
— Мелихов, — голос Саликова стал тише, но отчётливее, — некоторые вопросы лучше задавать при личной встрече. Или не задавать вовсе.
В этих словах Иван услышал нечто большее, чем просто уклончивый ответ. В них звучало предупреждение. Не угроза — Саликов никогда не опускался до угроз — но предостережение, которое нельзя было игнорировать.
Иван сжал переносицу пальцами, пытаясь сосредоточиться. Его разум метался между тревогой за Алёну и холодной яростью от того, что Саликов явно что-то скрывал.
— Дмитрий Викторович, я просто хочу знать, что с ней всё в порядке, — произнёс Иван, не скрывая напряжения в голосе.
Тишина на том конце провода была почти осязаемой. Иван слышал, как Саликов сделал глоток — вероятно, своего неизменного зелёного чая. Эта пауза была не случайной. Саликов выстраивал ответ, взвешивал каждое слово, как делал всегда в критических ситуациях.
— Если вы в Нью-Йорке — держитесь курса. Не отвлекайтесь на старое. Это может только помешать.
Иван замер. В голосе Саликова не было ни угрозы, ни раздражения — только холодная констатация факта, как будто он озвучивал закон физики или математическую формулу. Неизбежное следствие причинно-следственной связи.
— Это не ответ, — тихо произнёс Иван.
— Это единственный ответ, который вы получите, — отрезал Саликов. В его голосе промелькнула усталость — настолько мимолётная, что Иван почти усомнился, не показалось ли ему. — Ваше будущее в Америке. Не оглядывайтесь.
Иван почувствовал, как внутри поднимается волна глухого раздражения. Он не мальчик, которому указывают, куда смотреть. Но за этим раздражением скрывалось нечто более глубокое — тревога. Саликов никогда не тратил слова впустую. Если он советовал забыть — значит, было что забывать.
— Что произошло с проектом после моего отъезда? — Иван сменил тактику, надеясь зайти с другой стороны.
— Развивается по намеченному плану, — ровно ответил Саликов. — Мелихов, я ценю ваш вклад, но сейчас вы там, а проект здесь. Точка.
Иван почувствовал, как его пальцы сжимаются на телефоне до побеления костяшек. Интуиция кричала, что за уклончивыми ответами Саликова скрывается нечто серьёзное. Не просто бюрократические формальности или корпоративные тайны. Что-то случилось с Алёной — с женщиной, которую он оставил, от которой бежал через океан, но которая так и не отпустила его мысли.
— Алёна пропала после запуска. Я знаю, что вы знаете больше, — произнёс Иван, отбросив осторожность. Его голос прозвучал резче, чем он планировал.
На другом конце линии повисла тяжёлая пауза. Саликов молчал — не просто выдерживал паузу перед ответом, а именно молчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор. Иван слышал его дыхание — размеренное, контролируемое, как и всё, что делал этот человек.
Наконец Саликов заговорил, и в его голосе проступили новые нотки — не беспокойство, скорее... усталость. Усталость человека, несущего груз, о котором не может рассказать.
— В этой истории больше пустот, чем фактов. Не стоит лезть в них без опоры.
Иван застыл, пытаясь расшифровать эти слова. Саликов никогда не говорил метафорами просто так. Каждая его фраза имела конкретный смысл, даже если звучала как загадка. "Пустоты" — что он имел в виду? Пробелы в информации? Или что-то связанное с самим Протоколом Тишины?