— Ты слышишь меня? Это я, Иван.
Алёна повернулась полностью. Её лицо теперь было обращено к нему, но что-то было не так. Черты размывались, словно художник провёл мокрой кистью по свежей краске. Губы дрогнули, пытаясь сформировать слова, но не произвели ни звука.
Иван наклонился ближе, вглядываясь в её глаза. Вместо знакомых серо-голубых радужек он увидел... себя. Собственное лицо отражалось в её зрачках, как в тёмных зеркалах. Не просто отражение — его черты заполняли всё пространство её глаз, искажённые, растянутые по кривой поверхности.
Он отшатнулся, но не разорвал контакт. Её глаза следовали за ним, но внутри них по-прежнему было лишь его собственное отражение. Словно за внешней оболочкой Алёны скрывалась пустота, заполняемая образом того, кто смотрел на неё.
— Что они с тобой сделали?
Протокол создал оболочку, но не позволял заглянуть глубже. Система отражала его собственные страхи и ожидания, не давая прикоснуться к настоящему сознанию Алёны, запертому где-то внутри.
Пространство вокруг него вновь задрожало, размывая очертания кухни. Цвета поблекли, звуки исказились, превращаясь в низкочастотный гул. Иван почувствовал, как его сознание дёрнулось, будто поезд, резко сменивший направление движения.
Коридор института материализовался вокруг него — длинный, с высокими потолками и светло-зелёными стенами. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна, создавая на полу узорчатые тени. Этот коридор он помнил до мельчайших деталей — именно здесь они с Алёной познакомились на третьем курсе.
Иван почувствовал прикосновение к своей руке. Алёна шла рядом, её пальцы переплетались с его. На ней была белая блузка с кружевным воротником и тёмно-синяя юбка. Её волосы, собранные в хвост, золотились в солнечном свете.
Что-то не сходилось. Иван замедлил шаг, вглядываясь в детали. Блузка — он никогда не видел Алёну в такой блузке. В студенческие годы она предпочитала простые футболки и свитера, ненавидела кружева и всё, что казалось ей излишне женственным.
— Я так рада, что мы встретились, — произнесла Алёна голосом, полным нежности.
Иван вздрогнул. Её тон был неправильным — слишком мягким, почти медовым. Настоящая Алёна говорила иначе — с лёгкой хрипотцой, с едва заметной иронией даже в самых серьёзных фразах.
— Ты всегда понимал меня лучше всех, — продолжила она, глядя на него с обожанием.
Иван остановился посреди коридора. Это было неправильно. Они никогда не разговаривали так. Их отношения строились на интеллектуальном соперничестве, на страстных спорах и неожиданных примирениях. Не на этой приторной идиллии.
— Это не воспоминание, — произнёс он вслух. — Это не то, что было на самом деле.
Алёна продолжала улыбаться, но её глаза оставались пустыми. Она не слышала его слов — или не могла на них отреагировать.
Иван понял, что видит не настоящее прошлое, а его искажённую версию. Эмоциональный фантом, созданный из обрывков желаний и сожалений. То, как ему хотелось бы помнить их отношения — безоблачными, лишёнными острых углов и болезненных моментов.
Система создавала не объективную реальность, а субъективный конструкт, собранный из его собственных эмоций. Сладкую ложь, которая была приятнее горькой правды.
— Это неправда, — голос Ивана эхом разнёсся по виртуальному коридору. — Мы не были счастливы в тот день. Ты плакала в лифте. Я это помню.
Солнечный свет в окнах мигнул, словно перегоревшая лампочка. Стены института задрожали, их текстура пошла рябью. Звуки растянулись, превратившись в низкочастотный гул, как на повреждённой плёнке.
Алёна застыла посреди движения — рука, тянущаяся к его лицу, замерла в воздухе. Её улыбка медленно таяла, искажаясь в гримасу. Глаза, до этого безжизненно-пустые, вдруг расширились, будто она действительно услышала его слова.
— Ты сказала, что я никогда не замечаю, когда тебе больно, — продолжил Иван, глядя прямо в её глаза. — Ты плакала, а я говорил о своём проекте. Я был слеп.
Коридор института начал расплываться, его очертания дрожали и искажались. Цвета потускнели, превращаясь в серые пятна. Алёна всё ещё стояла перед ним, но её образ мерцал, как помехи на старом телевизоре.
— В тот день шёл дождь. Сильный, с грозой. Твоя блузка промокла, волосы прилипли к лицу, — Иван сделал шаг вперёд. — Ты не носила кружева. Никогда.
Мир вокруг них трещал по швам. Звук срывался, переходя в белый шум, словно кто-то выкручивал регулятор громкости туда-сюда. Алёна дрогнула, её фигура задрожала сильнее, черты лица поплыли, как восковая маска под палящим солнцем.