Зашёл председатель комиссии, с важным видом разложил бумаги. Саликов наблюдал за этой суетой с холодным интересом биолога, изучающего поведение насекомых. Ещё немного, и Протокол Тишины получит официальное одобрение. Ещё один шаг к миру без страданий, без сомнений, без конфликтов.
Без хаоса, который Мелихов и Зорина так отчаянно защищали, называя его "человечностью".
Саликов сидел, наблюдая за тем, как члены комиссии занимали свои места. Его взгляд остановился на молодой женщине-нейроэтике, которая только что вошла в зал. Новенькая. Мария Сергеевна Ольховская. Тридцать два года, докторская по нейроэтике, специалист по вопросам сознания. Недавно вернулась из Оксфорда.
Она поймала его взгляд и неуверенно кивнула. Саликов ответил едва заметным наклоном головы. Он знал её тип. Идеалисты. Верят в особую ценность человеческого сознания. Верят, что хаос мыслей и чувств — это и есть человечность.
— Дмитрий Викторович, мы можем начинать? — председатель комиссии наклонился к нему.
— Да, Андрей Павлович. Я готов.
Саликов поднялся, окинул взглядом зал. Пятнадцать пар глаз смотрели на него с разной степенью интереса и настороженности.
— Протокол Тишины — это не просто технология, — начал он, и его негромкий голос заполнил пространство. — Это необходимость. Мне часто говорят: «Ты холодный, Саликов. У тебя нет сердца».
Он сделал паузу, заметив, как несколько человек переглянулись.
— Это неправда. У меня есть сердце. Именно поэтому я и делаю это. Потому что знаю, что будет, если мы не вмешаемся.
Он активировал проектор, и на экране появились графики.
— Я видел статистику: эмоциональные сплески, агрессия, неуправляемые протесты, идеологические пожары. Мы живём в мире истерики. Люди больше не думают. Они кричат.
Саликов перелистнул слайд. На экране появились данные нейросканирования.
— Посмотрите на эти паттерны активности. Современный человек находится в состоянии постоянного эмоционального перевозбуждения. Мозг буквально захлёбывается в гормонах стресса.
Ольховская подняла руку:
— Но разве подавление эмоциональных реакций не лишает нас части человечности?
Саликов посмотрел на неё без раздражения, почти с интересом.
— А что такое человечность, Мария Сергеевна? Способность кричать громче других? Или способность принимать рациональные решения на благо всех?
Саликов перелистнул слайд. На экране появились данные нейросканирования с разноцветными пятнами активности мозга.
— Протокол Тишины — это не о том, чтобы заставить молчать, — продолжил он, не повышая голоса. — Это о том, чтобы вернуть нормальность. Убрать то, что разрушает. Удалить ненужный звук.
Ольховская напряглась, её пальцы сжали ручку. Саликов заметил это движение и почти неощутимо улыбнулся.
— Когда я говорю о тишине, я не имею в виду цензуру или контроль. Я говорю о естественном состоянии человеческого разума — до того, как его затопил информационный шум.
Он обвёл взглядом комиссию. Некоторые кивали. Другие смотрели с сомнением. Президент «Заслона», Леонид Макарович, сидел в конце стола с самодовольным видом человека, который считает, что держит всё под контролем.
Саликов продолжил презентацию, отмечая про себя каждую микрореакцию присутствующих. Президент «Заслона» думает, что держит всё под контролем. Совет директоров ведёт его, как собаку на поводке, а он ещё считает, что сам выбирает маршрут. А я? Я не мешаю. Пусть думают, что управляют. Главное — не мешают.
— Посмотрите на эти результаты, — Саликов указал на диаграмму. — После применения Протокола испытуемые показали снижение уровня кортизола на восемьдесят процентов. Никаких побочных эффектов. Никакого подавления интеллекта. Только... тишина.
Он сделал паузу, давая членам комиссии время осмыслить информацию.
— Мы предлагаем не уничтожение эмоций, а их... оптимизацию. Возвращение к состоянию равновесия.
Саликов сделал несколько шагов вдоль экрана, на котором сменялись диаграммы и графики. Цифры, линии, проценты — язык, который не врёт, в отличие от слов. Он остановился и позволил себе на мгновение закрыть глаза.
Они видят презентацию. А я вижу последствия через двадцать лет. Мир, где люди не сгорают от боли. Где никто не стреляет в толпу, не поджигает улицы. Где не нужно бояться того, что кто-то «чувствует слишком сильно».