— Были, — ответил он просто. Затем, после короткой паузы, добавил: — Но, пожалуй, познакомимся заново.
Блейк протянул руку через пространство между ними — жест, одновременно формальный и глубоко человечный. В этом простом движении не было ни жалости, ни снисхождения — только открытость и принятие новой реальности.
Блейк откинулся на спинку стула, изучая Ивана с нескрываемым интересом. Его взгляд не был взглядом врача, оценивающего пациента, или начальника, проверяющего сотрудника. В нём читалось что-то более личное, почти отеческое.
— Я разговаривал с твоими нейрохирургами, — сказал он, поправляя манжету свитера. — Знаешь, что они сказали?
Иван покачал головой, ожидая услышать медицинский приговор. Что-нибудь о необратимых повреждениях или постоянной амнезии.
Блейк улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли сожаления.
— Они сказали, у тебя мозг, как у десятилетнего. Всё забудешь, но заново всему научишься. Быстрее, чем кто-либо.
Иван моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Это звучало не как диагноз, а как... возможность? Он посмотрел на блокнот с формулами, потом снова на Блейка.
— Как ребёнок? — переспросил он, пытаясь понять, хорошо это или плохо.
— Как очень одарённый ребёнок, — уточнил Блейк. — С чистым листом и невероятной способностью к обучению.
Он протянул руку через пространство между ними — жест, полный достоинства и уважения.
— Рад познакомиться, Иван.
После ухода Блейка палата снова погрузилась в тишину. Иван остался один, с блокнотом на коленях и ощущением странной пустоты внутри. Не пустоты потери — скорее пространства, готового заполниться чем-то новым.
Он поднялся с кровати и подошёл к окну. За стеклом раскинулся город — огромный, незнакомый, живущий своей жизнью. Улицы, дома, деревья, люди — всё это существовало независимо от его памяти, по своим законам и правилам. Мир продолжался, даже если он не помнил своего места в нём.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небоскрёбы в тёплые оттенки оранжевого и розового. Иван прислонился лбом к прохладному стеклу, наблюдая за игрой света на металлических поверхностях зданий. Что-то в этом зрелище успокаивало его, словно говорило: всё в порядке, всё так, как должно быть.
Усталость медленно накатывала на него. Иван вернулся к кровати, опустился на матрас и откинулся на подушки. Глаза закрывались сами собой. Он не сопротивлялся сну, позволяя сознанию постепенно растворяться в дремоте.
На грани между явью и сном, в том зыбком пространстве, где реальность теряет чёткость, а воображение ещё не берёт верх, в его сознании возник образ. Нечёткий, размытый, как отражение в подёрнутой рябью воде — силуэт женщины.
Он не видел её лица, только контур фигуры, движение руки, откидывающей волосы. Но этого было достаточно, чтобы вызвать волну чего-то глубокого, болезненно-сладкого, похожего на тоску по дому, в котором никогда не был.
А потом — голос. Тёплый, низкий, с едва уловимой хрипотцой. Голос произносил слова, которых Иван не мог разобрать, но их интонация была важнее смысла. В ней звучала нежность, смешанная с чем-то похожим на упрёк. Так говорят с теми, кого любят вопреки всему.
Иван попытался удержать образ, вглядеться в него, понять, кто эта женщина. Но чем больше он старался, тем быстрее ускользал силуэт, растворяясь в тумане полусна.
Он не знал её имени. Не помнил, кем она была для него. Но в глубине души, на уровне, недоступном для сознательной памяти, Иван чувствовал — весь он оттуда. Из этой памяти. Из этого голоса, из этого силуэта, из этой недосказанности.
Образ таял, растворялся, но оставлял после себя тепло. В поток его сознания внезапно вторглась совершенно бытовая, неуместная мысль — что нужно бы завтра непременно попросить этого йогурта. Эта мелочь, такая приземлённая и простая, странным образом успокоила его, словно якорь в море воспоминаний.
Иван глубоко вздохнул, повернулся на правый бок, подтянул колени к груди, как делал это в детстве, и наконец провалился в крепкий, глубокий сон без сновидений — тот редкий дар, который иногда получают даже самые беспокойные умы.
Глава 16. Три месяца спустя
Иван проснулся за минуту до звонка будильника. Тонкая полоска солнечного света проникала сквозь неплотно задвинутые шторы, расчерчивая комнату на две части — светлую и тёмную. Он лежал на границе этих миров, наблюдая за танцем пылинок в золотистом луче.