— Простите, можно присесть? — спросил он с вежливой улыбкой. — Здесь довольно многолюдно.
Алёна подняла глаза. Их взгляды встретились — его открытый и спокойный, её — пытающийся скрыть бурю эмоций.
— Конечно, — ответила она, жестом приглашая его сесть.
Иван поставил поднос на стол и опустился на стул напротив. В его присутствии не было ни капли неловкости, только вежливое, заинтересованное внимание. Он начал есть, изредка поглядывая на неё с тем же выражением спокойного любопытства.
— Мы знакомы? — спросил он наконец, отложив вилку. — Мне кажется, я вас где-то видел.
Алёна посмотрела на него. Три месяца подготовки к этому моменту, три месяца репетиций в голове — и всё равно она почувствовала, как что-то сжалось внутри. Но внешне она осталась спокойной. Её улыбка была теплой и естественной, без тени боли или сожаления.
— Мы работали вместе, — сказала Алёна, и что-то в её голосе заставило Ивана вглядеться в её лицо внимательнее.
Он нахмурился, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. В его взгляде промелькнуло беспокойство — он привык к тому, что многое из прошлого осталось недоступным, но каждый раз, когда он сталкивался с этими пробелами, чувствовал лёгкую досаду.
— Простите, я... — он замялся, затем хмыкнул, чуть склонив голову набок. — Ну... тут помню — тут не помню.
Он произнёс эту фразу легко, с улыбкой, превращая неловкий момент в шутку. Слова повисли в воздухе между ними.
Алёна не ответила сразу. Она просто смотрела на него, и в её глазах что-то изменилось — словно распахнулась дверь в комнату, полную света. Иван заметил, как она задержала дыхание, как её пальцы на мгновение замерли над планшетом.
А потом она вдруг рассмеялась — легко, искренне, без тени напряжения, которое ощущалось в ней минуту назад. Этот смех преобразил её лицо, сделал его моложе, открытее.
— Мы вместе смотрели этот фильм, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Несколько раз.
Что-то щёлкнуло в сознании Ивана. Не воспоминание — он по-прежнему не помнил ни фильма, ни их совместных просмотров. Но возникло странное ощущение правильности происходящего, словно невидимая нить протянулась между ними.
— Правда? — спросил он с искренним интересом, подаваясь вперёд. — И какой я был зритель? Из тех, кто комментирует каждую сцену?
В его глазах появился живой блеск, а улыбка стала теплее. Между ними возникло что-то настоящее — не эхо прошлого, а новое, рождающееся здесь и сейчас. Что-то простое и чистое, как первый снег или утренний свет.
Иван замолчал, и его взгляд стал задумчивым. Что-то в этой женщине затрагивало глубинные струны его души, хотя он не мог понять, почему. Словно перед ним был человек, который знал его лучше, чем он сам себя помнил. Это чувство одновременно пугало и притягивало.
Он провёл рукой по волосам — жест, который Алёна узнала мгновенно. Так он всегда делал, когда нервничал или пытался сформулировать сложную мысль. Что-то внутри неё сжалось от этого знакомого движения, такого знакомого и такого родного.
Иван словно чувствовал, что попал в точку, хоть и случайно. Его улыбка становится мягче. Он склоняет голову и говорит тихо:
— Прости, если не узнаю. Я часто чувствую, что память — как дом, где кто-то открыл окна, и часть книг унесло ветром.
Алёна смотрела на него без жалости, без сожаления — только с пониманием, которое было глубже слов. Она видела перед собой человека, который потерял часть себя, но продолжал идти вперёд, принимая эту потерю как часть своего нового пути.
— Главное, что ты снова внутри, — отвечает она.
На мгновение их молчание становится теплым, как плед, который разделяют двое, зная, что зима — всё равно снаружи.
Иван смотрел на неё с нарастающим интересом. Что-то в этой женщине притягивало его взгляд, заставляло задерживаться на деталях — как она держит чашку, как убирает прядь волос за ухо, как едва заметно меняется выражение её глаз, когда она говорит о прошлом. Он не мог понять природу этого притяжения, но и противиться ему не хотел.
Её присутствие создавало странное ощущение — словно в пустой комнате вдруг зазвучала музыка. Знакомая мелодия, которую он не мог вспомнить, но чувствовал каждой клеткой тела.
Иван отложил вилку, оставив еду недоеденной. Впервые за долгое время он почувствовал, что находится на пороге чего-то важного. Это не было воспоминанием — скорее предчувствием, интуитивным пониманием.
Он посмотрел на неё, полагаясь не на логику, а на внутренний голос, который становился всё громче.