— Ого… всё настолько серьёзно?
Дмитрий пожал плечами. В этот момент из динамиков в потолке раздался голос синтетического секретаря:
«Напоминание: обеденный перерыв заканчивается через пять минут. Столовая №3 предлагает сегодня суши из неоуокерского тунца. Приятного аппетита». Денис фыркнул.
— Может пожрём? — сказал он. — Я вот думаю: если неоуокеры — полулюди, то если съесть их мясо, будет ли считаться это каннибализмом?
Дмитрий поперхнулся воздухом.
— Тьфу ты блин! Вот из-за тебя у меня эта мысля выскочит ночью и «здравствуй, бессонница!».
Он пнул пустую банку энергетика, которая покатилась по полу и звякнула о ножку стола. Вдалеке, в серверной, что-то снова зашипело — будто кто-то включил чайник в аду. Парни переглянулись.
— Ладно, — вздохнул Дмитрий. — Пошли. Только если увижу ещё одного дошикоедa, я его лично зажарю на рунах.
Они направились к лифту. За их спинами вентиляционная решётка тихо щёлкнула, и из неё выглянул крошечный глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком, словно у ящерицы, только что вылупившейся из тени. Он моргнул раз, другой — и исчез в темноте шахты, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и ржавчины.
— А это что за хрень?! — вырвалось у Радия, голос его сорвался на хрип, эхом отразившись от металлических стен коридора.
Дмитрий резко замер, пальцы судорожно сжались на рукояти фонаря. — Что-то их слишком много... Что с камерой содержания? — Он повернулся к панели управления, глаза лихорадочно бегали по мигающим индикаторам. — Они чувствуют конец света? Он подбирается всё ближе... чёрт побери. Денис, напой что-нибудь. Ты же сможешь это оттянуть, ну же!
— Я... я не знаю, — пробормотал Денис, голос дрожал, как струна на ветру. — Но могу попробовать...
Атмосфера в коридоре мгновенно сгустилась, словно воздух внезапно наполнился невидимым туманом — тяжёлым, вязким, пропитанным едким запахом плесени, смешанным с острым, металлическим привкусом электричества, будто где-то в стенах искрили оголённые провода. В помещении стало заметно холоднее: по коже пробежал ледяной озноб, заставляя волоски на руках встать дыбом, а дыхание вырывалось облачками пара, растворяющимися в полумраке. Лампы над головой замигали тусклее, их свет дрожал и мерцал, отбрасывая длинные, изломанные тени на потрескавшийся бетон пола — тени, которые корчились и извивались, словно живые существа, тянущиеся к ногам прохожих. Губы панка дрожали неконтролируемо, в горле нарастал неприятный, удушающий ком — не слёзы, нет, что-то куда более древнее и тяжёлое, будто сама первобытная тьма сжимала его изнутри, шепча хриплыми, нечленораздельными голосами о неизбежном конце, о бездне, что ждёт за следующим поворотом. Сердце колотилось в унисон с далёким, низким гулом скрытых механизмов — ритмичным, как биение гигантского сердца в недрах здания, — и в ушах звенело эхо собственных шагов, отдающееся всё громче, многократно усиленное эхом, словно коридор сам оживал, стены сужались, пол под ногами пульсировал, готовясь поглотить их целиком в свою бездонную пасть.
Панк сглотнул, пытаясь прогнать этот ком, но он только рос, давя на грудь, заставляя дышать чаще, прерывисто. Его глаза метались по сторонам, ловя мелькание каких-то мелких теней в углах — или это мерещилось? Дмитрий стоял рядом, внешне спокойный, но пальцы его слегка подрагивали, сжимая край куртки.
— Слушай, а может скажешь, что это за хрень, Димон, — выдавил панк хриплым голосом, стараясь звучать уверенно, но слова выходили сиплыми, прерываемыми эхом. — Я же должен знать, о чём петь. Не в слепую же орать.
Дмитрий усмехнулся уголком рта, но в глазах его мелькнула тень — не страх, а скорее усталое знание, как у человека, видавшего такое не раз.
— Ничего такого, просто чертята, — ответил он спокойно, но голос его эхом отразился от стен, добавляя веса словам. — Мелкие твари, поодиночке опасности не представляют. Нападают толпой — как классическое быдло на районе: шумят, толкаются, но если дать отпор, разбегаются.
Радий, стоявший чуть поодаль, кивнул, его лицо осветилось странным, почти маниакальным блеском в глазах. Он вдохнул поглубже, набирая воздух в лёгкие, и что-то напел — низкий, гортанный мотив, переходящий в резкий, раздирающий скрим, эхом разнёсшийся по коридору, заставивший лампы мигнуть ещё яростнее. Звук был первобытным, вибрирующим в костях, словно удар молота по наковальне. Чертята — эти мелкие, юркие силуэты, что только что шныряли в тенях, — взвизгнули тонко, по-крысиному, и разбежались в щели стен, растворяясь в плесени и пыли, оставляя после себя лишь лёгкий запах серы и озона.