Дмитрий приподнял бровь, глядя на Радия с неподдельным удивлением, смешанным с лёгким уважением. Его губы растянулись в кривой улыбке.
— Фига себе… ты и так умеешь? — протянул он, качнув головой, будто не верил своим глазам.
Радий вытер пот со лба рукавом, дыхание его всё ещё было учащённым, но в голосе сквозила твёрдая уверенность, граничащая с вызовом.
— Да, но я планирую это применить на одной скотине, — ответил он, акцент на последнем слове был тяжёлым, полным презрения.
Дмитрий фыркнул — коротко, по-собачьи, будто выдул из лёгких остатки напряжения вместе с сигаретным дымом, которого здесь не было. Ладонь его, тяжёлая, с мозолями от грифа и ножа, опустилась на плечо Радия с глухим шлепком: дружеский хлопок, но в нём сквозила сталь, как будто он проверял, не рассыплется ли панк от одного прикосновения. Пальцы на миг сжали куртку, продавив кожу сквозь ткань, и отпустили.
— Какой ты «вежливый». Прямо багема! — выговорил Дмитрий, растягивая «а» в «багема» так, что слово повисло в воздухе, как насмешливая нота. Сарказм был густым, но под ним проглядывала тёплая, почти отеческая нотка одобрения — будто старший брат хвалит младшего за то, что тот впервые в жизни дал сдачи.
Радий хмыкнул в ответ, и смех его вырвался коротким, рваным лаем — не весёлым, но живым. Звук ударился о стены, отразился, вернулся, и на долю секунды коридор словно выдохнул: тени отступили на шаг, лампы мигнули ровнее, а плесень на потолке перестала казаться пастью. Тьма дрогнула, будто её ткнули пальцем.
— И не говори, — протянул он, вытирая ладонью пот с виска. Пальцы оставили на коже грязную полосу. — Знаешь… я вот задумался о человеческой природе.
Он сделал паузу, глядя в пол, где трещины в бетоне напоминали вены. Голос стал ниже, глуше, будто слова проваливались в ту же бездну, что и чертята.
— Наш вид на земле — по своей сути паразит. Только землю засираем. Пластик в океанах, дым в небо, дерьмо в реках. Мы же даже между собой не можем ужиться — режемся за кусок асфальта, за цвет флага, за то, кто громче орёт. Я уже молчу о представителях параллельных вселенных. Те хоть честно жрут, а не притворяются, что спасаются.
Дмитрий прищурился, глядя на Радия сверху вниз. В глазах его мелькнуло что-то среднее между удивлением и жалостью — как будто он впервые увидел, что за маской панка с ирокезом прячется человек, который читает Ницше в туалете.
— Фига ты, конечно, расфилософствовался! — выдал он, качнув головой. — Я тоже так делаю, когда сижу на точке! Глубокие мысли прям из унитаза прут.
Радий вздрогнул, будто его ткнули шилом. Лицо его исказилось — смесь отвращения и невольного смеха.
— Тьфу, блин, Димон! Придурок, — выплюнул он, но в голосе уже звенела смешинка. — Я тебе о возвышенном, о смысле бытия, о космическом паразитизме, а ты мне «толчок»! Уровень, мать твою.
Дмитрий расхохотался — звук вырвался из него, как из ржавого выхлопа старого мотоцикла: громко, беззаботно, с хрипотцой, будто он давился собственным смехом. Смех ударился о бетонные стены, отскочил от потолка, разлетелся по коридору, как выстрел из обреза в замкнутом пространстве. Лампы мигнули в такт — не просто дрогнули, а вспыхнули ярче на долю секунды, будто кто-то врубил стробоскоп, и тени отпрянули ещё дальше, съёжившись в углах, словно их обожгло. На миг стало почти светло — не уютно, но по-человечески, как будто коридор вспомнил, что когда-то был просто подвалом, а не пастью.
Радий смотрел на него, прищурившись. В глазах — смесь раздражения и странной, почти нежной усталости. Он вытер ладонью рот, будто стирал остатки скрима, и голос его стал тише, но твёрже:
— Слушай, мы столько раз оттягивали конец света. InternalCorp рвёт жилы, ставит заплаты на реальность, зашивает дыры в ткани мироздания… но есть ли в этом смысл? Апокалипсис неизбежен. Он не «если», он когда. И мы — просто отсрочка. Как пластырь на гниющей ране.
Денис перестал смеяться. Улыбка осталась, но стала кривой, будто приклеенной. Он прислонился спиной к стене — бетон холодил даже через куртку — и закурил воображаемую сигарету, щёлкнув пальцами по воздуху. Пальцы дрогнули.
— Но есть и хорошие люди, — сказал Радий, голос его стал почти мягким, как будто он говорил не с Радием, а с самим собой. — Подумай о них. О детях. О тех, кто ещё не успел стать мразью. О тех, кто рисует мелом на асфальте, пока мы тут чертям глотки рвём. Панк фыркнул — уже не смех, а выдох, полный горечи. Он посмотрел в пол, где трещина в бетоне напоминала шрам.
— Есть, — сказал он медленно, будто каждое слово весило килограмм. — Но их мало. А некоторые дети… некоторые дети — те ещё жестокие мрази. Похуже инфернальной заразы.