Третья, тоже типичная РСП, училка французского в гуманитарной гимназии, с эмиграцией в ту Францию обломившаяся, подрабатывала репетиторством для надежду на это ещё не потерявших и в этом смысле репутацию имела не столь подмоченную. Сама во Францию слинять не сумела, дабы аленя-француза там на себе женить — так и быть, пусть хотя бы хохол будет с перспективой успешной эмиграции, а она уже за ним паровозиком. А когда и с этим облом у неё вышел, то в бывшие французские колонии к черномазым ей и самой не захотелось. Кому ещё в этой военной обстановке был интересен французский, хрен их знает, но вроде бы, ни в чём таком предосудительном себя заподозрить оснований не дала, и о ней всезнающие старушки на эту тему не судачили. Но аленей она всё больше по шикарным новостройкам высматривала, работяг себе ровней не считая. И только в эти дни, смирившись с тем, что прежней жизни уже не вернуть, начала поглядывать уже и на них. Как раз этим утром достоинства свои прямо из окна демонстрировала, да в аккурат в тот самый момент, когда их компания по улице шла. Окно настежь раскрыла проветрить, сама нагишом в проёме — типа, не заметила их. Потом-то, убедившись, что её-то заметили, и сама соизволила наконец заметить, застесняться и выдающиеся, надо признать, верхние достоинства прикрыть руками, но и тогда отпрянуть вглубь комнаты как-то не поспешила.
И теперь Гендос предрекал, что на сегодня и завтра она точно пас, дабы никто не подумал, что и она "из таких", но где-то послезавтра она будет уже не просто стоять у окна, а будет мыть его — ага, нагишом, дабы и внешние данные иметь повод подольше им демонстрировать, и свою домашнюю хозяйственность, потому как ей же алень нужен, а не хахаль. На кого конкретно из них глаз положила, хрен её знает, но это позже прояснится, а пока ей надо всех их завлечь, дабы их соперничество повысило и ейную ценность в глазах того, кого она удостоить своим выбором соизволит.
В общем, и бэушным с довесками соперничество из-за них подавай точно такое же, как и из-за первосортных невест. Привыкли же в прежней жизни к отсутствию реально хорошего выбора у мужиков — никуда не денетесь, и такими возьмёте, лучших-то нет. Или нас вот таких берите, или дрочите в кулачок, да ожидайте, покуда шмакодявки подрастут, если надеетесь на то, что и лучшими вырастут, да ещё и вами, старпёрами, не побрезгуют. Надейтесь, надейтесь, надежда умирает последней. Витьку одна такая так и сказала, когда он не оценил её милостивой готовности женить его на себе. И в этом мире пока ещё в толк не взяли, что расклад-то изменился не в лучшую для них сторону. Впрочем, их компанию это волновало мало, поскольку в алени никто из них уж точно не рвался. А матросить тем более боязно, потому как на пузо же ловить будут, и тогда уж хрен отвертишься. Резинок ведь новых где теперь взять?
После того, как обсудили и этих, и им подобных, а Гендос снова посетовал и на то, что выпивки теперь тоже не достать, без которой и честная давалка не всякая вспомнит о том, что она — честная давалка, а из тех, которые вспомнят, не на всякую ещё полезешь с трезвых-то глаз. Обсудили и девок из подросшей школоты, которые и в натуре непонятно ещё, какими вырастут окончательно. А потом Олег вспомнил неожиданно увиденную уже в отпуске Гальку Кириллину, сеструху погибшего Коляна из параллельного класса. Не то, чтобы сох по ней, но девкой выросла симпатичной, а неожиданным оказалось то, что не с родоками за проспектом живёт, а здесь. Замуж, что ли, за кого-то из дома вышла? Потому и не рвался пообщаться и с ней в эти дни. На этом безневестье — зачем зря расстраиваться?
— Да какое там замуж? — хмыкнул Юрец, — Кто её такую ещё и замуж возьмёт?
— Тоже РСП уже, что ли? — удивился Олег.
— Прицепа нет, и замужем не была, но бэушная настолько, что и пробы негде на ней ставить. Оно и к лучшему, что Колян погиб, так и не узнав, что сестрёнка его младшая и любимая — прожжённая шалава.
— А откуда известно?
— Известно, Олег, известно. Если возникла насчёт неё какая мысль — гони её на хрен из башки, — и приятели рассказали ему о ней такое, от чего он выпал в осадок.