— Я понимаю. Допустим, у кого-то плохое здоровье, и он не может служить в армии. Это может быть. А другие? По-моему, все они недостойные, грязные типы.
Бледный солдат осторожно положил кисточку между флаконов с тушью, вытер тряпкой руки и встал.
— Продолжайте дальше без меня, — сказал он и пошел к двери. Открыв ее, он повернулся и промолвил: — Без такого недостойного, грязного типа, как я.
Дверь за ним захлопнулась. Андреас беспомощно посмотрел на ефрейтора.
— Ты растравил ему душу, парень, — сказал товарищ из 1-й роты. — Он тоже хотел получить отсрочку. У него тогда умер отец, мать сидела дома с тремя маленькими детишками, школьниками. Другой бы попытался улизнуть от службы, а этот нет!
Не успел Андреас что-либо ответить, как приоткрылась дверь. Унтер-офицер Бретшнейдер просунул голову и спросил:
— Шорнбергер здесь?
— Возможно, он в подвале, — ответил Андреас, хотя и не был убежден в этом.
Он знал, что Бруно Преллер ходит туда в свободное время и мастерит миниатюр-полигон, который можно будет использовать в учебных целях. Для этого устройства Преллер даже пожертвовал мотор от своей электробритвы и с тех пор каждое утро орудует кисточкой и опасной бритвой.
«Шорнбергер — и вдруг на общественной работе? Не могу поверить!» — с сарказмом подумал Бретшнейдер и опять исчез.
Андреас был так огорчен случаем с бледным солдатом, которого он неумышленно обидел, что не успел перехватить унтер-офицера и поговорить с ним об отпуске.
— Честное слово, я и не думал его обижать, я не знал ничего о нем, — уверял он ефрейтора. — Это же совершенно другой случай.
— Именно. И если ты получше разберешься, то у каждого человека могут быть свои случаи и свои, непохожие на другие обстоятельства. У каждого, пойми ты это.
Смущенно смотрел Андреас на товарища, сортировавшего фотографии. Он удивился, как эта простая истина не пришла ему раньше в голову. Вдруг он подумал, что за все время пребывания в зале он ни разу не вспомнил о Дорис, и ужаснулся. Кровь прилила ему к лицу. Он больше не мог оставаться здесь.
— Скажи, пожалуйста, ты не сможешь остальные иллюстрации расклеить без меня? — спросил он.
Ефрейтор с удивлением посмотрел на него. Он заметил волнение, охватившее Андреаса, и понял его по-своему.
— Не принимай все это близко к сердцу, парень, — промолвил он успокаивающе. — Посмотришь, завтра он снова придет к нам. Железно!
— И все-таки… — заметил Андреас и посмотрел на дверь. — Итак?..
— Ну ладно, — проворчал толстяк недовольно: перспектива оставаться одному ему не улыбалась. — Но вешать ее завтра будем вместе. Договорились?..
— Договорились, — заверил Андреас Юнгман. Он оставил ефрейтора в полной уверенности, что пошел просить извинения у бледного парня, а сам быстро вышел из зала и пошел искать командира отделения.
Большущая метла поднимала целые облака пыли. На пожилой полной женщине, подметавшей платформу, все серое — широкий длинный китель, платок, даже выбивавшиеся из-под него пряди волос. Усталое лицо, дряблая кожа на руках. Она уже третий раз проходила со своей метлой мимо скамейки для ожидания, с любопытством поглядывая на молодую женщину, которая долгое время просто сидела и смотрела на рельсы. Это не нравилось уборщице. Два-три года назад она видела здесь такую же молодую женщину, студентку. Она была, как говорил потом железнодорожный полицейский, на четвертом месяце беременности. Отец ребенка, студент из Судана, должен был на следующий год возвращаться на родину. В то время в правительственных кругах как раз обсуждался законопроект о разрешении абортов. Студентка охотно бы родила, но она боялась рассердить родителей, опасалась злых языков у себя в деревне и особенно сочувственных улыбок местных лицемеров. Все это в той или иной степени все равно случилось после несчастья, когда девушка прыгнула на рельсы под локомотив.
Женщина прислонила метлу к столбу и направилась к скамейке. Кроме нее и молодой женщины, на платформе никого не было. Она села рядом, тяжело вздохнула и достала из кармана кителя пачку дешевых сигарет и коробку спичек.
— Мне уже семьдесят один, и ты не думай, что мне больше всех нужно, — словоохотливо пояснила она и протянула пачку: — Закуришь?
Дорис Юнгман покачала головой и отодвинулась от старушки, давая понять, что не расположена поддерживать беседу. Она была полностью погружена в свои мысли и заботы.
Угроза, высказанная ею у забора казармы, была серьезной. Получив письмо, в котором муж сообщал, что он окончательно решил остаться на сверхсрочную службу, она в гневе на следующий же день обратилась к врачу. Не прошло и недели, как подошел ее срок идти на операцию. Только после этого она обо всем рассказала родителям.