Для Ганны и Георга Канцлеров это было как гром среди ясного неба. Отец проклинал новомодные порядки у молодых людей очертя голову вступать в брак и говорил, что он с самого начала предвидел это. Мать плакала. Когда Дорис позднее осталась с нею одна, мать рассказала ей, как она в конце войны забеременела и сделала аборт у жены пастуха. Через несколько часов она вынуждена была обратиться к врачу, и тот направил ее в больницу с диагнозом: «Выкидыш». В ту пору как будто разверзлось небо, земля дрожала от англо-американских бомбардировок. С каждым месяцем уменьшались нормы выдачи продуктов. Не было ни одного дома, в котором не висел бы портрет кого-либо из близких в траурной рамке. По дорогам текли потоки беженцев. Школы, рестораны, кинозалы, театры, складские помещения не вмещали бездомных и раненых. Вся страна стонала. Нищета выползала из каждого утла. В это страшное время Ганна Канцлер, день и ночь с ужасом ожидая извещения о гибели мужа на фронте, боялась иметь ребенка.
Когда Георг Канцлер с железным протезом вместо левой руки и несгибающейся от бедра до ступни ногой вернулся домой, она посвятила всю свою жизнь заботам о нем. Через два года разрушенное бомбежкой здание почтамта в районном городке было восстановлено, и Георг Канцлер занял свое место за одним из окошек. В праздничные дни он возился в своем садике, ухаживая за табаком, помидорами и салатом. Времена были все еще тяжелыми, но уже появилась надежда на лучшее. Георг Канцлер начал подыскивать хорошие гладкие доски. Смастерил детскую кроватку. За половину своего урожая табака он выменял где-то два коврика с картинками из сказок и прибил их на стену в маленькой комнатке, которая до того служила кладовкой, а его жена связала ползунки. Но все было впустую.
Два года они ожидали понапрасну и наконец пошли к гинекологу. Его заключение разбило все их надежды. Врач сказал, что фрау Ганна Канцлер вряд ли сможет стать матерью. Он предполагал, что это, вероятно, следствие того подпольного аборта у пастушихи. Ганна усматривала в своем бесплодии наказание господне и взяла лекарства, которые ей прописал врач, больше для собственного успокоения, чем в лечебных целях. Все время, которое у нее оставалось от домашнего хозяйства и ухода за мужем, она посвятила церкви. Она не пропускала ни одной церковной службы, бегала по городу с кружкой для сбора пожертвований, ухаживала за престарелыми и, кроме того, еще работала на полставки поварихой в столовой местного отделения связи. И вдруг она почувствовала себя беременной. Бог наказал, бог и помиловал, говорила она, в то время как ее муж везде и всюду хвалил медицину.
Ганна Канцлер умоляла свою дочь ни при каких обстоятельствах не делать аборта, поскольку, по ее мнению, не было ни малейших причин для подобного шага. Она достала очки и вытащила библию: «Любовь дана на радость… Любовь и ревность несовместимы… Жена да убоится своего мужа, ибо он является главой семьи…» Затем она начала плакать и плакала целый день. В памяти Дорис сохранился лишь один ее упрек: «Ты высокомерна».
Внутри станционного здания что-то непонятное хрипел репродуктор. Старая женщина в сером кителе посмотрела со стороны на Дорис Юнгман:
— Я всегда говорила, что остаться одной самое скверное. С полуночи мне ничего не остается делать, как спать. Я лежу и вслушиваюсь в каждый шорох по углам. Поэтому я люблю свой вокзал. Здесь кипит жизнь, и я кручусь по станции со своим Ганнибалом — так я называю свою метлу. Дурацкая мысль назвать веник человеческим именем, но ведь без сумасбродных идей было бы еще скучнее на свете, не правда ли? Ты что, ждешь поезда в 21.12?
— Да, — холодно ответила Дорис.
«Почему это считается высокомерием, если я хочу проверить Андреаса? — спрашивала она себя. — Любовь включает в себя самопожертвование. А как он еще может доказать, что я для него дороже всего на свете? Мне всегда нравилось, когда он так говорил. Но это, очевидно, была ложь, пустые фразы, бумажные цветы, мыльные пузыри. Он утверждал раз десять, что не может без меня жить, минимум раз десять. И не только в кровати, но и, например, в кино во время демонстрации фильма, а как-то раз в магазине, целуя меня между полками с сыром и макаронами. Люди укоризненно качали головой. Он не может без меня жить, так пусть позвонит или пришлет телеграмму, или приедет сам без отпускного билета, без разрешения. Я гордилась бы каждым днем его ареста, полученного за это. Мы сохранили бы ребенка и были бы уверены, что нас ничто не может разлучить. Или все его слова были обман?»