Маленький паучок исчез.
— Семейный фашизм, — промолвил Эгон и посмотрел на родителей. Они смущенно переглянулись. — Вы сейчас полностью высказались… Больше не нужно!
— Что это значит? — Профессор Шорнбергер выпрямился в своем садовом переднике. — Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что вы остались мещанами, — спокойно пояснил Эгон. — И меня вы создали по своему образу и подобию. И это вас злит.
— Ты наше подобие? — Профессор Шорнбергер покачал с сомнением головой. — Ишь чего захотел!
— Откуда ты нахватался этой ерунды, мой дорогой? — с упреком произнесла мать.
Она уже не плакала: слезы размывали тушь на ресницах. Сейчас она выглядела значительно старше. Лицо матери говорило о том, что в ее жизни был не один трудный год.
Эгон закрыл глаза. Его охватила усталость. Родители удалялись от него все дальше и дальше. Он заговорил, хотя каждое слово требовало напряжения:
— Руины, водопровод для завода, битва за урожай… Может быть, тогда вы действительно были классом. А теперь, поверьте мне, вы выглядите совершенно иначе. Если кто-нибудь проберется в вашу дачу и опустошит холодильник, для вас это будет событие более трагическое, чем гибель какого-либо революционера в Южной Америке. Вам наплевать на то, что в нашей стране есть еще люди, которые живут в трущобах, зато вас волнует вопрос о том, что ваш бассейн в саду слишком мал. Любое средство считается допустимым, если оно применяется для благоустройства дачи. Это паршивое сооружение терзает вам сердце больше, чем убийства чилийских рабочих. Что, скажете нет? А ведь со мной в вашей комфортабельной калоше ехало еще три человека! Три! Я их уговорил на эту поездку. Не согласись они — с ними ничего бы не случилось. И что же теперь? Может быть, доктор не сказал мне правду. Может быть, Фредди погиб или Анке на всю жизнь осталась калекой… Или Сильвана… Вас это волнует или нет? Я понимаю, отлично понимаю! Мы здесь три Шорнбергера — плоть от плоти, кровь от крови. Я тоже вначале подумал не о товарищах, а об этом трижды проклятом автомобиле и куче денег, которых он стоил, а также о ярости, которая охватит вас… Что за превосходный семейный коллектив представляем мы с вами, боже мой!
Эгон Шорнбергер не мог больше продолжать. Его глаза увлажнились. Он зарыдал. В последний раз он рыдал так в детстве, когда у него нестерпимо болел зуб…
Иоахим Шорнбергер получил профессию подмастерья каменщика, но был вскоре командирован молодежной организацией на рабоче-крестьянский факультет. На меж-германской встрече в Западном Берлине он познакомился с Ирмгард, когда они оба принимали участие в демонстрации. Полицейские начали разгонять ее участников дубинками. Они безжалостно избивали парней и девушек, топтали сапогами раненых, оставшихся лежать на асфальте. Иоахим и Ирмгард, раньше никогда до того не встречавшиеся, столкнулись в подъезде какого-то дома. Девушка дрожала от страха. Иоахим Шорнбергер сразу не мог выбраться из случайного убежища: удар дубинкой парализовал ему левую руку. В учебниках он читал захватывающие, романтические рассказы об уличных боях в Веймарской республике. Когда старьте участники боевых демонстраций того времени вспоминали об этом, их рассказы вызывали у юных слушателей, таких, как Иоахим и Ирмгард, не только удивление, но и тайную зависть к революционерам, которые в те времена могли открыто показать свое мужество и готовность к борьбе с классовым врагом. Что такое по сравнению с этим двенадцатичасовой субботник по расчистке развалин или добровольное проведение нескольких каникулярных недель на уборке картофеля! В ту пору они были одержимы борьбой. Уличные заграждения, полицейские цепи, водометы, угрозы применить стрелковое оружие. Все было оговорено заранее, шло по определенному плану. Рекомендовалось избегать рукопашных схваток. Но здесь все было по-другому. Мастера резиновой дубинки не предупреждали. Они накинулись на молодежь, как стая волков, и били безжалостно, слепо. Искаженные лица полицейских, крики друзей преследовали Иоахима и Ирмгард повсюду целую неделю. «Ненависть, которая сохранилась в нас с тех пор, никогда не исчезнет», — утверждал позже Иоахим Шорнбергер, когда рассказывал эту историю сыну. Между тем он стал дипломированным архитектором, а потом профессором в высшей технической школе. Ирмгард Шорнбергер тоже училась, получила диплом специалиста по германистике и стала заведовать городской библиотекой. Эгон гордился родителями, тем высоким уважением, которым они пользовались, их наградами, радовался каждому успеху, которого они достигали на своей работе. Он был также доволен и горд, когда они построили свой прекрасный дом с бассейном в саду, когда на место старого, потрепанного «Ф-9» они поставили в гараж новенькую автомашину, а через два года купили участок на берегу озера.