На шкафу лежал маленький красный чемодан. Она сняла его и начала упаковывать вещи. Ночная сорочка, два полотенца, различная мелочь, необходимая для того, чтобы пробыть несколько дней среди чужих людей. На книжной полке она начала искать что-нибудь почитать и вдруг заметила отца, тихо стоявшего у двери ее комнаты.
— Что ты делаешь, Дорис? — еле слышно спросил он. Редкие волосы обрамляли его загорелую лысину. Из левого рукава пижамы торчал красновато-синий обрубок. — Ты что, собралась уезжать?
— Да, в больницу, — спокойно ответила Дорис. Она не смотрела на него, нервно перебирая вещи в чемоданчике.
— В больницу? — переспросил отец.
— В больницу, — повторила она упрямо.
— Не смей, Дорис! До каких пор ты будешь продолжать эту игру? Ты знаешь, чем это кончится? Слезами и вечными внутренними терзаниями.
— Пожалуйста, не вмешивайся в мои дела.
— Нет, я буду вмешиваться! Что ж мне, спокойно наблюдать, как ты губишь свою жизнь?
— Я взрослый, самостоятельный человек.
— Прекрати! Взрослые такого не делают.
Дорис растерянно посмотрела на отца. Она не знала, как реагировать на его слова. Он рассердил ее и в то же время смутил.
— Извини! — Отец подошел к ней и крепко взял за плечи. Она не могла избежать его взгляда. — Может быть, мне не следовало тебе это говорить. Но у нас только один ребенок. Твоя мать и я, мы хотели бы когда-нибудь нянчить внуков. Сейчас ты, очевидно, этого не понимаешь, но позже… Кто не увидел, как растут внуки, тот, считай, и не жил.
— Ты говоришь так, будто у меня в будущем не может быть детей.
— Я полагаю, ты говорила с врачом?
Дорис хотела повернуться, но отец не выпустил ее.
— За утро все еще может измениться, — сказала она уклончиво. — Может быть, Анди позвонит мне в магазин. Номер телефона у него есть. Или пришлет телеграмму, что приедет сегодня вечером.
— Он солдат, девочка! Это не военная игра, — сказал Георг Канцлер дочери. — Мало ли какая причина может задержать его! Я не могу допустить, чтобы ты мчалась навстречу своему несчастью. И если я сейчас так с тобой говорю, то лишь затем, чтобы сохранить ребенка.
У Дорис исчезли смущение и страх. Она посмотрела отцу прямо в глаза. В ее взгляде была решительность. В голосе исчезли нотки смущения и робости.
— Ты не сможешь меня уговорить, — спокойно заявила она. — Никто не сможет мне помешать, если я не хочу иметь ребенка.
Она сняла его руку со своего плеча и повернулась к чемодану.
Георг Канцлер стоял обезоруженный решительностью своей дочери, растерянный и беспомощный. Он смотрел не двигаясь, как дочь захлопнула чемодан и щелкнула замком.
— В восемнадцать лет они уже совершеннолетние!.. — глухо, с озлоблением произнес он. — Такие, как вы, недостойны называться матерями и отцами! В особенности это касается отцов, которые спешат избавиться от ответственности.
Георг Канцлер вспомнил о том, как Андреас Юнгман заговорил с ним о женитьбе. Прошло двенадцать месяцев, но он помнил все подробности разговора, как будто это было вчера. Восторженных аплодисментов не было. Скорее наоборот.
«Вам нужно думать не о противозачаточных средствах, а о собственной незрелости! — ворчал он, хмуро орудуя лопатой. — Я знаю, вы спите вместе, и вам, я думаю, на все наплевать. Мать и я, мы ведь тоже стреляные воробьи. Сначала нужно хорошенько узнать друг друга, и, возможно, не только в постели. Постель — это не самое лучшее место для того, чтобы узнать друг друга, мой мальчик. В особенности если вы намерены вместе прожить двадцать — тридцать лет, а то и больше».
Андреас Юнгман, слушая его, все время посмеивался, как молодой ученый-синоптик, слушающий старого крестьянина, определяющего прогноз погоды по приметам.
«Дорис и я, мы любим друг друга, — сказал он спокойно. — А то, что вы с матерью Дорис проживали вместе несколько десятилетий, до вашей женитьбы тоже никто не знал».
Георг Канцлер воткнул лопату в землю. Он так разозлился, что должен был крепко сжать свой протез, чтобы как-нибудь найти выход своему гневу.
«В этом и разница! — наседал он на своего будущего зятя. — Мать и я, мы знали, что это на всю жизнь. Это было для нас непоколебимо, как колокольня, как смена времен года. Для вас же все это стало старомодным. Жениться просто так, для пробы. Если не понравится, уходи и вновь начинай счастливую жизнь, свободный, как птица, ищущий наслаждений, в то время как другая сторона должна за это расплачиваться слезами и болью. Шлеп печатью — и разведены. Ты меня извини, но я нахожу это безответственным».