— Как твои дела? — спрашивает Андреас.
— Ты меня разочаровал, — говорит отец. — Твое письмо…
— Дорис передает тебе привет. Она приехала бы охотно. Но ее не отпустили.
— В твоем возрасте человек должен знать, чего он хочет, — говорит Гюнтер Юнгман своему сыну.
— Есть отцы, которые смотрят на эти вещи по-другому, — возражает Андреас. — Один парень из моего класса по настоянию отца ходил аж к четырем докторам, пока они наконец не обнаружили у него что-то, чего хватило, чтобы его забраковали как непригодного к военной службе. Парень теперь каждую свободную минуту играет в теннис в Нойбранденбурге, а его старик весьма доволен тем, что добился этого.
— Дети отцов себе не выбирают, — ответил Гюнтер Юнгман. Его взгляд бегло скользит по голым степам, решетке и молчаливому надзирателю. — Твой, во всяком случае, — коммунист. Может быть, это и не совсем удобно для тебя, как я полагаю.
— Отец того игрока в теннис тоже в партии.
— И наверное, имеет даже знаки отличия на лацкане своего пиджака?
— Да, и не один!
— Ну вот видишь!
— Полагаю, на свете достаточно отцов, которые говорят со своими сыновьями о службе в армии, как о своего рода детской болезни. Хотя и тяжело, но ничего не поделаешь. Обстоятельство, которое нужно просто пережить, как в свое время корь или коклюш. Раньше я всегда думал, что такие люди — пацифисты, или эгоисты, или еще там кто, откуда мне знать… Но потом я сделал вывод, что это не всегда так. За этим иногда скрывается любовь, родительская любовь, имею я в виду. Они желают только лучшего своим сыновьям. Мальчики не должны терять понапрасну времени. Не терять восемнадцать драгоценных месяцев, отрывающих их от учебы или профессиональной подготовки.
Гюнтер Юнгман кивает головой.
— А тебе понравилось бы, если бы я был таким же, как отец твоего игрока в теннис?
— Не думаю, — отвечает Андреас.
— Я никогда ничего от тебя не скрывал, мой мальчик. Что же касается армии, то я не буду пытаться тебя отговаривать. Я не знаю никакой другой профессии, в которой с человека спрашивалось бы более. В армии необходимо иметь ясную голову, если хочешь чего-либо достичь. Там нужна любовь к своей стране и препорядочная порция ненависти ко всему, что может нам повредить. У кого этого нет, тот, но моему мнению, не может командовать. И не сможет даже совершить марш во главе колонны. Но это и не является делом всякого. С этим могут справиться, пожалуй, только лучшие. Когда Зеппель Яух рассказал мне, что считает тебя способным на это, я был горд за тебя. Честное слово. А день, когда ты сказал, что собираешься подписать контракт на сверхсрочную службу, был для меня праздником. Принимать участие в строительстве нового дома — это уже кое-что значит. Это делает человека величественнее, счастливее, но в то же время требует и бдительности, чтобы никто не посмел разрушить выложенные стены. Ты при этом будешь чувствовать себя, мой мальчик, как человек, сберегающий для людей огонь и чистую воду… Но что скажет по этому поводу Дорис?
— Она наверняка воспримет это без особого воодушевления. Жизнь в разлуке, зачастую по нескольку недель, перспектива одинокой встречи Нового года… Что же, она должна упасть мне на грудь за это?
— За несколько месяцев до твоего появления на свет партия послала индустриальных рабочих поднимать сельское хозяйство. В первую очередь — коммунистов. Одним из них был я. Уголок, куда нас направили, назывался Трекелов, это в Мекленбурге. Восемь домов, десять сараев. В двух из них мы оборудовали МТС. И некому было позаботиться о матери. Херберт тогда не ходил еще в школу. Когда из дому пришла телеграмма, мы как раз собирались распить бутылочку горькой настойки по случаю запуска трактора «Ланц-Бульдог», который затарахтел после многих лет бездействия. Теперь у нас кроме него и нового советского трактора были еще и два тягача. И ты появился на свет. Таким образом, причин для торжества было много.
Мы проработали там три года. И с отпуском было трудно. В особенности в летние месяцы. Все мои премии до последней копейки шли на телефонные разговоры с твоей матерью. Впервые твое лопотание я услышал в телефонной трубке. Конечно, мать не была в восторге. И на шею мне она тоже не бросалась, когда я без долгих раздумий уехал. Она была очень сердита. Она сердилась на крестьян, которые без нас не могли справиться с техникой, сердилась на партию, которая именно меня послала, сердилась на паровоз, стоявший впереди нашего поезда. Но она ни разу не потребовала от меня, чтобы я дезертировал. Даже тогда, когда уже ожидалось твое появление. Может быть, я и остался бы дома, если бы она меня об этом попросила. Но она этого не сделала.