«Чтоб я еще когда поехал с такой скоростью! — злился Михаэль Кошенц. — Девятнадцать лошадиных сил под сиденьем, а тут едешь как на педальном самокате. Смех и грех! Мне не следовало бы соглашаться с их доводами. Бухфельден! Почти триста километров туда и обратно. Кто знает, что может взбрести в голову этому старику. Некоторые уже и не соображают толком, когда им за шестьдесят. Люди рассказывают, что поначалу на это никто не обращает внимания. Это происходит постепенно, как бы по периодам. Это народная молва, а в ней всегда что-то есть. К тому же я сам был тому свидетелем. Например, когда недавно старик ко всему тому, что у него уже есть, купил еще и морскую свинку. По-видимому, это очередной этап потери рассудка. Две кошки, черепаха, волнистый попугай — и все это в городе, на втором этаже, на двенадцати квадратных метрах. Обратно я эту куклу не повезу ни в коем случае. В местечке есть, наверное, автобус. Я куплю тебе продуктов на дорогу и проездной билет, старина, — и устраивайся поудобней. Но без меня. Я что, извозчик, что ли? А если там нет рейсового автобуса, я, так и быть, разорюсь на такси для тебя. Чего бы это ни стоило. Главное, что ты не будешь балластом у меня на горбу. Это же так? Девятнадцать лошадиных сил, а скорость менее восьмидесяти! Нам нужно было в таком случае лучше взять велосипед! Итак, такси или автобус, но больше ни одного метра в таком темпе!»
Михаэль Кошенц гулял вот уже четыре дня. В постель он ложился не ранее трех часов утра. А в пятницу, когда после закрытия ресторанчика его пригласила к себе на рюмочку стройная и уже два года как разведенная гардеробщица из «Вильден егерь», он вообще не возвратился домой. Пришел лишь в субботу к обеду. Три тарелки зеленых бобов с телятиной, четыре часа сна, свежая рубашка, и он опять на ногах. Михаэль Кошенц прощался с друзьями, которых у него было более двух десятков, с девушками, со своим мотоциклом «250-МЦ», с джинсовым костюмом и бородой. Со своими длинными, до плеч, локонами, за которыми он тщательно ухаживал, мыл шампунем и покрывал лаком. У парня за стойкой было много работы при таком прощании. И тем не менее у Михаэля оставалось еще более трехсот марок из сэкономленных денег, на трату которых у него была неполная неделя. Кроме того, он твердо решил перед уходом в армию продать свой транзисторный приемник и почти новую куртку. Каждый день праздник — это чего-то стоит! Не только денег, но и времени. Поэтому у него никогда бы не возникла идея потратить целый день на эту поездку в Бухфельден.
Деревушка была расположёна в приграничном районе. Для ее посещения вот уже в течение многих лет требовалось особое разрешение. Он едва ли помнил ее, хотя там родился, а у родителей его матери там был дом и несколько гектаров пахотной земли. Когда бабушка умерла, дедушка бросил заниматься сельским хозяйством и перебрался к дочери и зятю в город.
Год от года он становился все ворчливее. У родственников он находил меньше понимания, чем у своих зверушек, из-за которых вспыхивали частые ссоры. За общий стол он садился лишь по праздникам, обычно же уносил тарелку к себе в комнату и ел за запертой дверью. В поликлинике из-за ревматизма у него один за другим повыдергивали все зубы. И теперь протез мешал ему нормально есть. Он чавкал и постоянно ворчал. Родственники опускали голову, пока он сидел за столом. Зверькам же в его комнате громкое чавканье нисколько не мешало. К тому же ему доставляло удовольствие, что его попугай Ханзи садился на край его тарелки и снимал пробу с каждой ложки пищи. В своих четырех стенах он не нуждался в пространных разговорах о гигиене и болезнях птиц.
В семейные дела старик вмешивался очень редко. Например, если Михаэль или его младшая сестра забывали вовремя вернуть ему одолженную двадцатку. Или в отпускной период, когда все Кошенцы разъезжались одновременно и пытались навязать ему на две недели какую-нибудь женщину, которая приглядывала бы за ним. Он не нуждался в опеке. Старик боялся лишь одиночества. Он не чувствовал его, когда в соседней комнате гремел радиоприемник Михаэля или когда Марион в лирическом настроении отрабатывала свои душераздирающие упражнения на флейте, когда ревнивый зятек бил на кухне посуду или когда Маргот Кошенц громко ругалась из-за постоянно опустошаемого холодильника. Тем неожиданнее для Михаэля было застать в своей комнате деда, когда он вернулся домой в легком подпитии со свежим лилово-красным синяком под ухом. Было три часа пополуночи. Старик без всяких следов сна на лице сидел в белой ночной рубашке, доходившей ему до пят. На коленях у него морская свинка грызла кусочек хлеба.
— Я ждал тебя, — сказал старик. — Мы должны поехать на твоем мотоцикле в Бухфельден. Сегодня же!