— Это был парень наподобие буйвола, мой мальчик. Ботинки он носил сорок пятого размера.
Выражение лица Михаэля изменилось. В глазах блеснула искра любопытства.
— Сорок пятого? — переспросил он. Это был его размер обуви, что доставляло ему кучу хлопот.
— Его убили, — сказал старик. Он посмотрел на черный, слегка сужающийся кверху, четырехгранный, пирамидальной формы, памятник. — Банда скотов, сволочи!
— Кто?
— Кто, спрашиваешь? Это некоторые из тех, с той стороны, кто ныне определяет, какое барахло должен носить такой, как ты, — ответил дед с горечью. — Кто внушает вам, какой длины должны быть ваши волосы, что правильно и что неправильно во взаимоотношениях людей, что вы должны наклеивать на стены собственной квартиры… — Он заметил, что внук все еще смотрит в сторону буков, и некоторое время помолчал. И когда продолжил свой рассказ, каждая его фраза содержала в себе одну из колючек, которые он как бы разбрасывал. — Там, на границе, может быть в десяти — двенадцати километрах отсюда, это и произошло. За семь дней до свадьбы. Во всем доме уже пахло пирогами. Я даже поссорился с лесником из-за двух сосенок, которые мы хотели поставить для молодоженов справа и слева от двери. Жорж думал, что это будет его последний выход в наряд перед отпуском, а также последний день холостяка. А выход-то получился последним в жизни. Из рощицы, с той стороны, раздались три выстрела. Стреляли из засады. Второму пограничнику зацепило плечо, а твоему отцу одна пуля попала в горло, а другая — в грудь… Он не хотел верить в то, что умирает, до самого конца. «Это неправда, — сказал он. — Я сейчас не могу умереть. Сейчас, когда для нас все только начинается…» Это были его последние слова. Подстрелили! Просто так, из ненависти!
— Может быть, это был сумасшедший? Или один из ходивших туда контрабандистов, опасавшийся, что они задержат его при возвращении?..
— Если бы Хильда Брайтенбах была еще жива, она могла бы показать тебе письмо своей сестры из Хернштедта. Там в одной из пивнушек они отмечали это событие как праздник. Убийцы и их свора. Словно после охоты. А платил за все старый Хельмрих, который потерял здесь свои двести двенадцать гектаров земли, лесопилку под Штутцбахом и пивоваренный завод в Хагеберге…
— Старые истории, дед! — Михаэль махнул рукой. — Хватит об этом! Пойдем. Если это тебе доставляет удовольствие, можешь за обедом рассказать дальше об этом… о нем.
— Но я хочу сделать это здесь, — ответил старик решительно. — Здесь, при нем!
— Он же все равно тебя не слышит!
— Зато ты слышишь!
В душе у Михаэля поднялась волна неудовольствия.
— Послушай-ка, дед, — сказал он, и с каждой новой фразой голос его становился резче, — я не знаю этого человека. Если у моей матери с ним что-то и было, это ее дело. Что касается меня, то у меня уже есть один отец и этого мне вполне хватает. А сейчас мне необходимо что-нибудь съесть, понимаешь? Поэтому я иду сейчас к машине и жду там ровно три минуты. Если ты хочешь побыть здесь еще, можешь не торопиться. Я на время отъеду, и позже мы встретимся в деревенском трактире. Я хочу поесть как следует, а на это потребуется время.
Старик смотрел вслед внуку до тех пор, пока он не исчез за деревьями и надгробными камнями, затем положил свой красный защитный шлем около могилы и сел. «Мне очень жаль, Жорж, — думал он. — Вероятно, сейчас уже поздно. Надо было бы приехать сюда несколько лет назад. Тогда, когда он еще только начинал отпускать шуточки по адресу тех, кто в конце недели выходил с голубым знаменем на субботники или как там еще. Пусть мальчик хорошо выспится, думал я тогда. Пусть гоняет на мотоцикле и слушает радио. И все-таки мне следовало бы рассказать ему, каким был ты. Половину лета ты выходил каждую свободную минуту на работы, чтобы в Бухфельдене наконец появился водопровод. Наградой тебе было рукопожатие бургомистра и кружка бесплатного пива после сдачи работы. А во время уборки картофеля ты восемь часов был в наряде, восемь часов спал и восемь часов проводил на тракторе. Из нас тогда никто даже и не подумал бы предложить вам за это деньги. Сегодня все по-другому, Жорж. Старые истории, заявляют некоторые. И если мы не натрем им раны солью, Жорж, тогда вначале наступит забвение, а затем придет и прощение, и в конце концов они и знать ничего не будут о том, что за эти двести двенадцать гектаров земли, за лесопилку и пивоваренный завод жирного Хельмриха заплачено вашими слезами и кровью. А потом они дойдут и до того, что будут стыдиться и, чего доброго, еще извиняться перед наследниками Хельмриха… Мне думается, я наделал кучу ошибок, Жорж. Так, во всяком случае, выглядит дело на сегодня!»