Йохен Никель и еще один солдат из второго отделения поддерживали Хейнца Кернера. Андреас Юнгман достал из его левого брючного кармана индивидуальный пакет. Но прежде чем разорвать стерильный пакет для оказания первой медицинской помощи, он достал из воротника своей полевой куртки булавку, подержал ее в течение нескольких секунд на огне зажигалки Никеля и затем осторожно проткнул сбоку вздувшуюся кожу. Тонкая струйка брызнула на целый метр. Хейнц Кернер облегченно вздохнул.
— Хорошо обернутая портянка гарантирует от подобных случаев, — проворчал унтер-офицер Бретшнейдер, который подошел к ним, держа в одной руке кисет с табаком, а в другой — бумагу для самокрутки. Теперь плотно наложенная повязка предохраняла пятку. Кернер надел сапог, сделал два-три шага и довольно улыбнулся:
— Дружище, Анди, ногу как будто бы заменили!
— Это временная мера, — предупредил его Андреас. — Когда вернемся в казарму, тебе нужно будет… — он запнулся. В нескольких метрах от них собралась группка курильщиков, из центра которой раздавались взволнованные голоса.
— Это, наверное, граната! — высоким голосом говорил как раз Бруно Преллер. Он держал в руке найденное им письмо.
— Пастушье письмо или алименты? — спросил Эгон Шорнбергер, подошедший к ним с края поля.
Бруно Преллер не выпускал письма из рук.
— Послушайте-ка, что здесь написано! — продолжал он. Хейнц Кернер и Йохен Никель также подошли к ним. — «Мой дорогой мальчик! Большое спасибо за твое письмо. Поверь, мне больно думать, как много тебе приходится терпеть. Солдатская служба всегда была тяжелой, но раньше они хоть ели досыта. К счастью, у вас в казарме есть магазин „Консум“. Я бы с удовольствием послала тебе больше чем двадцатимарковую купюру, но сейчас как раз привезли уголь, а у меня в этом месяце туго с деньгами…»
— Фокусник! — бросил Михаэль Кошенц презрительно.
— Это самое настоящее свинство! — проговорил Карл Хейнц Бретшнейдер. Он протянул руку за письмом, но Бруно Преллер читал уже дальше:
— «Я не могу себе представить, как ты терпишь все эти издевательства…» Здесь действительно так и написано: «издевательства». «По утрам умывание холодной водой, потом эти цирковые трюки в дождливую погоду на полосе препятствий, о которых ты пишешь. Я не спала две ночи после твоего письма…»
— Дерьмо мужик! — заявил один из солдат.
— Послушайте дальше. — Бруно Преллер перевернул листок. — Вот. «Если бы ты не написал, что тебе от этого будет хуже, я бы немедленно приехала, чтобы поговорить с твоими начальниками. Знаешь, с твоим учителем такое всегда помогало. Ну, будь же храбрым и держись, мой мальчик…» Мой мальчик! «Может быть, в конце месяца я смогу послать тебе еще несколько марок…»
Эгон Шорнбергер вмешался:
— А теперь я хочу наконец знать, кто же этот парень! — Он недоуменно повертел лист бумаги.
— Ни имени, ни прозвища, ничего такого! — сказал Бруно Преллер.
— А там, где дата? Стоит название населенного пункта? — спросил унтер-офицер Бретшнейдер.
— Только дата, — уточнил Эгон Шорнбергер. — Послано три дня назад. Подпись: «Твоя матушка…» И ничего более.
— Дайте сюда, — потребовал командир отделения.
Но Бруно Преллер уже снова забрал письмо. Он помедлил.
— Не так быстро, — сказал он задумчиво. — Ведь это, как бы там ни было, кто-то из нашего взвода!
Недовольство окружающих возрастало. Большинство из стоящих вокруг почувствовали себя обиженными, даже оскорбленными, и потому реагировали соответствующим образом.
— Тянет у собственной матери последние гроши.
— Представь себе, как эта женщина показывает такую пачкотню своей парикмахерше или, того хуже, в магазине…
— Ну так что? — спросил Карл Хейнц Бретшнейдер резко. Он протянул руку и ждал, когда ему передадут письмо. — Это так просто не пройдет!
— Вы думаете, что этот тип одинок, товарищ унтер-офицер? — Эгон Шорнбергер ухмыльнулся. — Подобных ему найдутся десятки!
— Мне кажется, не следует раздувать это дело, — предупредил Йохен Никель. — Это может положить пятно на всех нас! На весь взвод!
— Он прав! — согласился с ним тотчас же один из солдат второго отделения. Заметив несколько недоверчивых взглядов, он поспешно объяснил, что вот уже две недели не получает писем.
— Мы можем обсудить это на собрании группы, — предложил Андреас Юнгман.
Карл Хейнц Бретшнейдер опустил руку. Все взгляды были обращены на него. Он молча прикидывал, что может получиться, если дать этому делу ход по инстанции. Даже обсуждение письма в масштабе роты ничего не даст второму взводу, пока не будет найден этот писака. А коллектив — и это он знает по опыту — очищается зачастую лучше изнутри, чем снаружи.