— Согласен, — сказал он. — Возьмите письмо себе, солдат Юнгман!
Андреас являлся членом бюро Союза Свободной немецкой молодежи.
— Кончай курить! — раздалась команда командира взвода.
Унтер-офицеры выстроили солдат в линию поотделенно на краю дороги. Те приводили в порядок обмундирование и снаряжение под критическими взглядами командиров отделений.
— Посмотрите-ка вон туда, — сказал командир роты лейтенанту Винтеру, принимавшему в это время доклады командиров отделений. Взгляд обер-лейтенанта был направлен на автостраду.
Там двигалось небольшое подразделение. Солдаты шли тяжело, еле волоча ноги. В последнем ряду два носильщика на суку толщиною в руку несли солдата со стертыми ногами. Первый взвод! Лейтенант Винтер быстро сосчитал идущих. Нет, там неполное количество солдат по штатному расписанию. Не хватает двух человек, которых, по всей видимости, забрала санитарная машина. Если бы мои парни выдержали еще три-четыре километра!
Через несколько минут второй взвод вышел на автостраду. В нескольких сотнях метров впереди первый взвод затянул давно всем надоевшую песню, которую тем не менее все подхватили.
Социальное происхождение: никакого
ЙОХЕН НИКЕЛЬ
«Дайте же и мне наконец сказать, люди! Как, согласны, коллеги? Вы только что дали шефу возможность говорить в течение двадцати одной минуты, бригадир перед этим говорил восемнадцать минут, да еще и Гуго семь. Можете легко проверить — всего три четверти часа и еще минута. С гарантией. Моя „луковица“ ходит абсолютно точно. И вот теперь я на очереди. Это мое право! Во всяком случае, я же здесь обвиняемый. Почему не обвиняемый? А, называйте, как хотите. Так или иначе, я требую свои сорок шесть минут. Нет, я лучше буду стоять. Но я хочу стоять! Почему так жарко в этой будке? Это в протокол заносить не следует, Ханнхен. Вот сейчас начнется самое важное!
Итак, это истинная правда, и я сознаюсь, что двинул разок нашему боссу, то есть начальнику производства, коллеге Трихтлаку. Да, прямо в лицо. Это еще и сейчас заметно. А его сломанный зуб лежит у меня дома на бархате. В старом футляре, где раньше, рассказывают, лежало бриллиантовое кольцо моей бабушки. Этот Трихтлак выплюнул свой передний зуб и больше о нем не заботился. Он похож на жемчуг, и, может быть, я сделаю из него когда-нибудь булавку для галстука. Один приятель сделал такую штуку из когтя тигра. Так он говорит. Ну что, ведь не прошло еще и двух минут! Почему же зуб не относится к делу? Приоткройте-ка губу, шеф, чтобы все видели, что это относится к делу.
Итак, мне придется рассказать в нескольких словах о своем детстве. Что? Конечно же это имеет прямое отношение к случившемуся. Как же иначе у вас может сложиться представление обо мне? О моей личности в целом? Иначе вы не поймете, кто прав. Таков порядок при разборе дела. Может быть, вы никогда не были в кино? А я так не впервой. Но об этом позже. Итак, о моей личности! Посмотрите, как он реагирует. Осторожное, господин Трихтлак! Осторожнее, я говорю! Я не личность? Да больше, чем вы. Вы… Вы… Вы, черт побери! Прошу извинения у высокого суда. Ах да, согласен, коллеги. Арно, ты здесь председатель, но в равной степени и для меня, а не только для господина директора, не так ли? И если он выкладывает перед вами свои доводы, то и мне это разрешено. Отлично, с чего я должен начать? Нет, социального происхождения у меня нет. А знаете ли вы, что сделали мой отец и моя мать, когда мне не было еще и двух лет? Просто-напросто бросили! Факт! На чердаке. Без жратвы. В дерьме. Окна плотно закрыты, двери на замке. А сами подались на золотой Запад. Минуточку, пожалуйста! Я не хочу вас разжалобить, однако каждый раз, когда…
Итак, тогда „стены“ еще не было. И сейчас я могу только сказать: ну и слава богу, а то они еще действительно могли бы стать моими родителями. Я ревел целый день, по все жильцы были на работе. К вечеру я мог едва пищать, и меня никто не услышал. Обнаружили меня значительно позже. Наверное, прошло несколько дней. Кто-то с кондитерской фабрики, где работала моя мать, зашел узнать, почему она не появляется. Отсутствия ее муженька вообще никто не заметил, как мне потом рассказывали. Женщина с фабрики заподозрила недоброе и подняла шум. Она вместе со слесарем и участковым нашла меня в дерьме, полумертвым, совсем обессилевшим от голода. После этого я пролежал шесть недель в детской клинике. Можешь не качать головой, Арно, все это зарегистрировано в протоколе. Даже в газете писали об этом. Весь город был возмущен, утверждает моя бабушка. Она хранит эту статью до сих пор вместе с последней фотокарточкой деда.