«Я смогу выбраться сразу же после вечерней поверки», — подумал Андреас. Он прикинул, что до Ротен Хирш ему потребуется максимум пятнадцать минут. Звонок по телефону. Такси. Если ему повезет, он сможет вернуться еще до подъема, размышлял Андреас, но в следующий момент вздрогнул, как от прикосновения к раскаленному железу. Он поднял голову и осмотрелся, как будто бы неподалеку мог стоять кто-то, кто мог знать его мысли. При принятии присяги он давал клятву быть честным и дисциплинированным, сознательно выполнять положения воинских уставов. Он не принадлежал к людям, для которых принятие присяги не имело большого значения. Он иногда встречал таких и относился к ним не лучше, чем к парням, которые включали на кладбище транзисторный приемник на полную мощь и срывали с могил цветы. На одном из занятий, предшествовавшем принятию присяги, замполит говорил о строгом наказании, которое неминуемо ждет по законам Республики каждого, кто нарушит присягу. Такого человека трудовой народ презирает. Клятвопреступник теряет свою честь! Во время последовавшего за этим перекура было необычно тихо. Только Шорнбергер не отказал себе в удовольствии пофилософствовать на предмет нормативного характера чести как элемента дифференцированного морального сознания.
«Нет, — подумал Андреас. Он выпрямился и ударил себя несколько раз ладонями по бедрам. — Нет, Дорис, этого ты со мной не сделаешь. Я люблю тебя. Я отдал бы тебе свою почку, если бы ты не смогла жить без этого. Глаз, если бы ты вдруг ослепла. Но моя честь должна оставаться моей. Честь не делится. Ее сохраняют или теряют раз и навсегда. То, что ты от меня требуешь, больше того, что я могу дать. В субботу я буду ждать тебя на вокзале. Но увольнение на конец недели я не возьму, поскольку для меня путь к этой больнице станет концом всех путей к тебе. Всех путей, Дорис. И тогда это будет действительно конец!»
Андреас медленно зашагал к гаражам, где начиналась выложенная камнем дорога. Внезапно он почувствовал голод и понял, что пропустил ужин. Его ноги налились тяжестью, болела голова, и тем не менее он ощущал благотворное облегчение. Ему стало ясно, что испытание на прочность, которого он ждал так долго, не закончилось с командой «Разойтись». Избранная им самим мерка является более строгой. Прыжок в стрелковый окоп, свистящие от натуги легкие, трудное командование отделением, холодная вода и марш по длинной, очень длинной дороге — все это, вместе взятое, потребовало от него меньше сил и воли, чем эти тихие полчаса, проведенные в раздумье.
Удары молотком гулко звучали в вечерней тишине. Металл бился о металл. Ворота одного из гаражей были широко открыты. Люди в черных комбинезонах работали в бронетранспортере. Рядом стоял фельдфебель с недовольным видом и жестикулировал. Кто-то шел по дороге навстречу Андреасу. Без головного убора, в тренировочном костюме.
— Друг, Андреас! — Это был Хейнц Кернер. Он остановился и ждал, пока Юнгман не подошел к нему. Довольный, хлопнул его рукой по плечу: — Я же знал. Я бы в этом даже поклялся!
— В чем дело?
Они шли рядом по направлению к их расположению.
— Сначала о тебе спрашивал лейтенант, потом Лаппен-Калле, потом опять лейтенант и опять Лаппен-Калле, — рассказывал Хейнц Кернер. — Ты должен сразу же ему доложиться.
— А почему?
— Точно не знаю. Шеф не разрешил тебе краткосрочного отпуска, не так ли? Мы уже думали об этом! А сейчас они, по-видимому, беспокоятся, что ты можешь сделать глупость. По мнению Йохена Никеля, ты уже находишься где-то по направлению к дому.
— А по-твоему? — спросил Андреас. Он показал большим пальцем в направлении забора.
— Я в это не поверил, однако никогда нельзя знать на все сто процентов, все может быть. — Хейнц Кернер слегка задумался: — К тому же все мы получили увольнение сегодня. Все! Весь взвод! До двадцати четырех часов. Все, кто еще может ползать. Так сказать, в качестве поощрения.