Потухший кратер находился всего лишь на высоте трёхсот метров. Запорошенный пеплом склон чрезвычайно облегчал спуск - ноги скользили вместе с осыпавшимся пеплом, однако какой предстоял подъём, Виктор даже не хотел думать. "Разберусь по ходу", - сказал он сам себе. Наконец он достиг лагеря вулканологов. Ребята показали, в какой стороне находится пёс. Пройдя метров двести, Прохоров увидел, что Каштан, вероятно учуяв его, ползёт навстречу на коленных чашечках. Подушечки на лапах представляли собой сплошное кровавое месиво, на нижней части конечностей висели ошмётки разодранной кожи, глаза слезились от боли и радости. Позже Виктор узнал, что Каштан бежал за вертолётом по лавовой долине, застывшей колющей кинжальной рябью, пока не обессилел от кровоточащих ран.
- Ах, ты, бедная зверюга! Что же ты наделал, дурачок!
Виктор осторожно взял пса на руки и понёс к лагерю. Там обработали раны, смазали обильно йодом, перебинтовали. Покормили Каштана - он не ел уже несколько дней. Отдохнули, и Виктор засобирался обратно.
- Ну, мы двинем, пожалуй. Спасибо за Кэша, - поблагодарил Прохоров парней.
- Побудь ещё немного, - предложил один из них.
- Нет, - категорически отказался Прохоров, - надо успеть к вечерней видимости.
Парни понимающе вздохнули.
- Может, проводить тебя? - снова предложил всё тот же сердобольный рабочий.
- Ну да, а потом я тебя - так и будем провожать друг друга, - пошутил Прохоров.
Все засмеялись. Ребята подсадили Каштана на закорки Виктору.
Вначале Виктор шёл легко, и даже вес собаки на плечах ощущал как приятную нагрузку, тем более что пребывал в приподнятом настроении от того, что Кэш нашёлся. Однако подъём по вулканической пыли оказался сложнее и медленнее, чем ожидал Виктор. Он понял, что нужно поторопиться, но коварная пепловая пороша делала ничтожными его усилия, сводя большой мужской шаг почти что к детскому. Как опытный и тренированный человек, Прохоров знал, что растрачивать понапрасну силы в походе нельзя, а потому временно принял условия тяжёлого склона и пошёл мелкой поступью. Уже на подходе к лагерю Виктора с Каштаном встретили рабочие. Их послала Ольга Игоревна, встревоженная долгим отсутствием напарника. Как только она увидела возвращающихся, быстрым шагом пошла к своей палатке и скрылась там, видимо не желая показывать слёзы, выступившие от избытка смешанных чувств. Через некоторое время все занялись своей обычной работой.
Лапки у Каштана заживали, но наступал на них он ещё с большой осторожностью. В это время Ольга брала его в свою палатку. А он, хитрец, когда Ольги не было в палатке, устраивался отдохнуть на лёгкой походной койке, причём устраивался, как и подобает, располагая голову на подушечке. Почуяв приближение хозяйки, сползал с кровати и ложился у входа, как ни в чём не бывало. Конечно, невинные собачьи проделки были обнаружены по вмятинам на спальном мешке и на подушке и по теплу, оставленному Каштаном, но ему это было невдомёк. Он радостно и преданно смотрел в глаза хозяйке, заводя назад уши и прижимая их к голове, когда Ольга ласково выговаривала ему. В брезентовых оранжевых мокасинчиках с завязками поверху Каштан чувствовал себя увереннее и уже стал уходить от лагеря подальше. Первое время Виктор и Ольга прогуливались с Кэшем, ещё беспокоясь отпускать его одного. Широкий кратер потухшего вулкана давал возможность совершать длительные прогулки, которые, однако, скажем не лукавя, не состоялись бы, если бы к тому не проявилось какого-то стихийного интереса.
IV
Природное разнообразие поражало непостижимой фантазией. Хотелось вобрать в себя весь этот уникальный мир, чтобы ничего со временем не потерять: ни единого очерка, ни единого оттенка, ни единого отзвука. Ни белого облака, присевшего на снежную вершину и превратившего её в пагоду; ни коричневой дымящейся сопки, похожей на ярангу; ни почерневших скелетов деревьев, обожжённых лавой; ни захватывающей в свой круговорот кальдеры; ни разрезанных ущельями склонов вулканов; ни водных потоков, стремящихся вниз, вытачивающих и шлифующих своё русло и растекающихся щупальцами; ни взрывающихся об огромные камни водопадов; ни мутноватых рек, текущих по равнине. И ничего другого, что не успел запечатлеть глаз, и не услышало ухо, но что непременно отыщет сознание, слившись в космическое целое с природой.
Атмосфера, сотканная из дымно-влажного пряного воздуха и неповторимых картин природы, из настроения, навеянного воспоминаниями, рассказами, походной жизнью, больными лапками Каштана, совместной работой, дала импульс развитию редкостных отношений между Виктором и Ольгой. Их трудноопределимые отношения складывались каким-то странным образом. Дружбой назвать их было бы наивно, но и любовью в общепринятом понимании тоже невозможно. Как бы ни парадоксально звучало, но это не было чем-то между дружбой и любовью. Нет. Это было что-то вне упомянутых иллюзорных границ. И ощущалось мужчиной и женщиной по-разному: ею - как натянутая тонкая струна; им - как край обрыва.
Ольга много рассказывала о своём отце. Тогда она вся преображалась, становилась милой и нежной, беззащитной. Виктор невольно и легко поддавался её неизъяснимому обаянию. Он чувствовал замедление времени и какое-то блаженное растворение в тумане её воспоминаний и обволакивающем низком голосе, в гипнотически незамысловатой жестикуляции её красивых рук и пальцев с красными ногтями. Ему хотелось слушать и слушать её, часто даже не вникая в то, о чём она говорит. Ему хотелось поцеловать её, но он вдруг почувствовал, что этого сейчас не нужно. Из рассказов Ольги он понял, что отца нет в живых, но сам не спрашивал о его смерти. Однажды Ольга назвала Каштана Шияном и пояснила, что так звали собаку, погибшую с отцом в одиночном походе. Оказалось, что отец был геологом, и Ольга с раннего возраста впитала всю опасную романтику этой профессии. Вспоминая отца, Ольга как будто видела его, слышала его голос, внушала себе, что находит какие-то отцовские черты в знакомых мужчинах. По её воспоминаниям у Прохорова сложился образ умного, смелого, сильного человека с волевым смеющимся взглядом. Она рассказывала, что он обладал красивым голосом и хорошо пел, она восхищалась его колоритной иронией. Она очень любила папу! Он погиб, когда ей не было ещё четырнадцати лет.
- А у нас умерла мама, когда моей сестре было тринадцать, - сказал Виктор. - Мы остались с ней вдвоём.
- Как же дальше? - помолчав, тихо спросила Ольга.
- Я-то постарше её, но пришлось перевестись на заочное отделение.
Виктор взял ответственность за сестру перед ушедшей мамой, которой дал слово заботиться о сестре. Чувства и переживания Ольги и Виктора переплетались и протягивались до самих сердец. Они сошлись, совпали в какой-то момент времени, и им хотелось его остановить.