* * *
Версификатор,
пиши верлибры,
если хочешь знать свои истинные размеры.
Рифма — красивая полумера,
облекающая негодную мыслишку
в пристойную форму:
— Как тебе?
— Норма!
Версификатор,
в рифмованной зауми,
в метаметафорах и метаметаболах
заставь разобраться ребёнка,
и если он не заплачет
и не постареет на твоих глазах,
считай себя поздним Пикассо…
* * *
В поэзии всё беззаконно —
не потому, а вопреки —
неясный шорох, блик оконный
меняет медный бой строки,
и пахнет свет, и вьётся случай,
и по стволу струится плющ,
и ствол — как суть — листам созвучий
тождественен и равносущ.
И мир, подвластный звёздной гамме,
послушный трепетной струне,
стоит обеими ногами
на золотом её звене!..
* * *
Слепым резцом выводится узор
Судьбы,
и провалясь под половицу,
Копейка свой придуманный позор
Медяшки,
стертой пальцами блудницы,
Таит от глаз, не ведая пока,
Что через век
подпольного мытарства
Её на бархат вынесет рука —
Как медный грош
эпохи смутных царствий.
* * *
Харон–перевозчик!
Мне можно с тобой ненадолго?
Я только
Приглажу
Неистовый локон
Блока
И — мигом обратно.
Харон–перевозчик!
Мне можно с тобой ненадолго?
Я только
Подложу непочатую пачку бумаги
Марине
Под локоть в Елабуге
И — мигом обратно.
Харон–перевозчик!
Мне можно с тобой ненадолго?
Я только
Ворвусь легкокрылой гетерой
В полумрак «Англетера»
И — мигом обратно.
Харон–перевозчик,
Ну, что ты молчишь,
Вынимая весло из уключин?
Думаешь, лучше
Всю жизнь просидеть у Стикса,
Стиснув в ладонях череп,
Умирая от мысли, что чем-то
Не помог
И даже не простился?..
* * *
Мы — зверьё… Нас сгоняет голод,
он сильнее обид и стали.
Мы живём по законам стаи,
вожакам подставляя горло.
Называемся волчьей голью,
щерим пасть на щенков и самок,
потому что сегодня сами
вожакам подставляли горло…
И впиваясь в траву когтями,
плавим землю звериной злобой,
потому что под костью лобной
что-то помнит, щемит и тянет…
Помним: голод не любит гордых,
но мороженый кус пластая,
к Гончим Псам задираем морды
и хрипим: «До тепла нам стая…»
МЕЙЕРХОЛЬД
Полдыханья от гнева
до хлева,
полдыханья от храма
до срама…
Как его называла мама —
Владик
или Сёва?..
Всеволод сын Эмиля…
Макинтош изобрёл резину,
а присяжные говорят — невинен,
неподсуден,
поскольку не знал,
что кто-то изобретёт шланг
или резиновую дубину…
Как не знали и те, что били
Всеволода сына Эмиля…
Почему?!
ПО ЧЕМУ?
По старческим рёбрам,
по ногам желто–красно–синим
(как всегда, чтоб спасти Россию!)…
Полдыханья от слова
до рёва…
Непосильно…
На-крови-ли
взошли посевы —
крест решеток: не рампа — рама…
Как его называла мама —
Владик или Сёва?..
Всеволод сын Эмиля…
Опускайте занавес.
Всё.
Убили.
* * *
Ушедших за столбик,
Уставших от сказок Востока,
От калейдоскопа
Империй и каганатов,
Словесных потопов,
Сивушного дикого стока
Не решусь осудить
Окончательно и бесповоротно,
Как расстриг — протопопов
Не Никону было судить —
Аввакумову ветвь
Бессеребренных и беспокойных…
На парижских кладбищах
Весной зацветают левкои,
На российских кладбищах
Их некуда посадить…
* * *
Ни с того, ни с сего
острым рёбрышком режется мир
там, где темень и пыль,
где паук мастерит паутину —
из медвежьих углов
да из чёрных прокуренных дыр
пробивается Слово,
и Вечность зовёт на крестины…
Освети мне углы —
в них всегда интересней, чем в центре,
где бушует борьба
за пристойность,
за «как у людей»…
…В самом дальнем углу
деревенской запущенной церкви
можно тихо заплакать,
а больше не стоит нигде…
* * *
Кому звезда,
кому гранитный клин,
кресты, плита ли,
холмики в ограде,
а этим — безымянным —
дёрн один…
«Блаженны правды
изгнанные ради»…
А на Руси не били дураков,
не били скоморохов и убогих,
но извели коней и нет подков
на счастье…
и умножилися боги…
И ты, поэт, блаженства не проси:
постись, терпи,
неси без зла вериги…
Как много книг хороших на Руси,
но никого не учат эти книги.