* * *
Это — лук золотой, репчатый,
Это — гусь молодой лапчатый,
Это — квас, а хотелось крепче бы:
Не умею играть кравчего.
По стаканам плеснув беленькой,
Говорю невпопад важному:
— Отдыхай от забот, бедненький,
Видишь, дело у нас — бражное!
Колея ли моя — келия ль!
Из степи ли ветра, с моря ли —
Знать, елеем не стать зелию,
Ни о чём, господин, спорили.
Хруст капустный — не стон вечевый,
Жуй, хлебай, да слезись веками:
Для себя мне просить нечего…
За Россию просить — некого…
БЛОКУ
Гулянье, грёзы, грохот, грязь.
Диск лунный. Лужи. Дискотека.
Сип ветра. Вечер. Векосвязь.
Фонарь. Аптека.
Из мутной сыворотки лет
отцедится грядущим веком
полсотни слов, десяток мет —
Фонарь. Аптека.
«Двенадцать», вышедших в метель,
бредут искать иную Мекку,
а в этой — те же. Ночь. Постель.
Фонарь. Аптека.
САПФО
Ах, как легко в то утро пелось!
Смеялись мраморы живые,
И ветер трогал легкий пеплос,
Как мальчик девочку впервые,
И корабли спешили в Делос,
На Кипр, в Афины или Спарту…
И так легко в то утро пелось,
Как будто брошена на карту
Не вся судьба, а так — предсудьбье
Богини гордой и греховной…
Вершили суд земные судьи,
А ей был ведом суд верховный!..
Ах, как ей пелось, слава Фебу!
Когда в словах не чуя муки,
Корабль летел туда, где к небу
Волна протягивала руки…
НЕОДУЭЛЬНОЕ
Даже если успеешь
зажмуриться, —
чтоб не в глаза,
даже если успеешь ладонью
прикрыть щеку,
всё равно помешать не сможешь
лететь плевку,
даже если летит он не прямо в тебя,
а за…
И тогда по законам чести,
бери отгул,
дымный порох готовь,
обегай по квартирам тех,
с кем на кухне своей,
создавая ритмичный гул,
многократно братался
средь прочих хмельных утех, —
потому что к заре
всё должно быть готово
и
нужно будет сходиться,
подошвами руша наст,
и дыханье смиряя,
не струсить по счёту «три»,
даже если проспит
и совсем не придёт
Данзас…
* * *
Не итоги — так, мысли вслух,
бормотанье, летучий лепет…
Тополей воробьиный пух
летним снегом кружит и лепит.
И прохожий — один из ста —
смотрит пристально, словно будит,
будто знает — на ней креста
нет и не было, и не будет…
Будет зреть виноградный сок,
будет моря больничный запах,
будут чайки крестить песок
мелким крестиком тонких лапок,
Только я просвищу пращой —
и прохожий меня осудит:
он не знает — меня ещё
нет, и не было, и не будет.
ОДА СВИФТУ
Пока за портьерами вражий стан
Ищет монаршья ретивая свита,
Вы будете с нами, сэр Джонатан
Свифт.
Пока при своих, сняв лицо, как кафтан,
Владыка сморкается в полу клифта,
Вы будете с нами, сэр Джонатан
Свифт.
Пока, обессилив от мелких ран,
Титан лилипутскими нитями свит,
Вы будете с нами, сэр Джонатан
Свифт.
За окнами кожу меняет платан —
Не ветви, не корень, которым сыт.
Всё в мире по-прежнему, сэр Джонатан
Свифт.
ИДИЛЛИЯ
Когда-нибудь НЕКТО — ужасно учёный и добрый —
придумает НЕЧТО — и всё станет в мире иначе:
сплошные удачи! Тотально! Сплошные удачи
в системе отсчета из Доблести, Чести и Долга,
и к завтраку каждый себе сможет выписать устриц,
и дети устанут болеть, и не высохнут реки,
и все словари обозначат пометами «устар.»
такие слова, как «несчастные» или «калеки».
И станет тепло, и народы забудут о нервах,
любясь и резвясь, погоняя то серых, то чалых…
Пока в этот рай не заявится новая стерва —
за яблоком, вроде. И всё повторится сначала.
* * *
Небичёванных, молодо-гордых
Под тревожное ржанье подруг
Жеребят на коротеньких кордах
Объезжать выводили на круг.
Первый хлыст — и не боль — изумленье,
Вера в руку, творящую зло,
Но на третьем сгибает колени
Вороной — он готов под седло.
Круг за кругом — измученной тенью,
Клочья пены роняя с боков…
И Гнедой, замечтавшись о сене,
Принимает своих седоков…
День к закату — последний на корде,
Хлыст звенит, как натянутый лук!
Это Рыжий несется по хорде,
Вырывая верёвки из рук!
Бросьте хлыст — он не станет послушней!
Хоть с откоса — но сам, без петли!
Рыжий ветер, надежда конюшни,
Золотая веснушка земли!
* * *
…А потом мы ослепли,
но как-то не сразу дошло —
если полная тьма,
ни к чему это хрупкое зренье.
Долго жили надеждой,
варили траву и коренья,
приставали к всевидящим:
может уже рассвело?..
А потом стало сниться,
что выросли дети и зрят
контур синего моря
и мягкую зелень травы…
Приставали к всевидящим,
те говорили — зарницы
наблюдают в районе Находки,
а в дебрях Москвы
просветления ждут через две
или три перестройки,
только если всем миром,
и если прищучит разинь…
…О, куда ты летишь,
ненормальная дикая тройка,
дарвалдайскую медь
рассыпая в дорожной грязи?..
…А потом мы оглохли…
* * *
Безвольно плыть по утренней волне,
сплетённой из предзимнего тумана,
плащи, пальто, плешивые платаны
привычно оставляя в стороне.
Кофейной чашкой долго согревать
озябшие, негнущиеся пальцы,
и пусть жильцом себя не сознавать,
но — слава Богу! — и не постояльцем.
И обтекая отмели проблем,
хранить туманом смазаные лица…
не плакать — плыть… сливаться и не слиться
с чужими, но не чуждыми совсем…