* * *
А перед временем потерь
Всё легче цепь приобретений —
Для горько пахнущих растений
Вот–вот должна открыться дверь…
И сухо хрустнет первый лед,
И первый лист сорвётся с клена…
И потому во мне живёт
Боязнь звонков и почтальона…
* * *
Когда совсем просох асфальт,
и тополя раскрыли губы
ветрам, и юный альт скворца
взорвался в сумраке скворечни,
когда запенились черешни,
и по ночам светло и трубно
завыли все коты в округе,
и заспешили к ним подруги,
иогда я гладила бельё, —
в нём жил уже весенний запах,
и под кипящим утюгом
он превращался в пьяный ветер
и рвал бессовестно из рук
прямые паруса простынок…
…А муж сказал, что я простыла,
что у меня весенний насморк,
и взгляд совсем респираторный,
а мне всё слышались валторны,
и мелкий бес зудел в ребре —
дразнил и требовал поблажки…
…Ах, как спокойно в ноябре
мне предаваться вечной глажке!..
* * *
Я так безнадежно больна
Каким-то вчерашним исходом,
Слезой по октябрьским водам
Неясная бродит вина:
Как будто не осень, а дождь
Виновен, что падают листья,
Как будто вчерашняя ложь
Дороже сегодняшних истин…
* * *
Безмысленно, темно и сонно
толкаясь в утренней тусовке,
вжимаясь в гущу тел бесполых,
чтоб додремать ночные бредни,
не поднимая век брезгливых
на неизменные пейзажи
индустриального предместья,
и на сограждан — пассажиров,
которых можно даже голых
вдавить друг в друга,
но не дрогнут
они инстинктом первородным,
не потому что — кодекс чести,
а потому что день не начат,
и нет ещё мужчин и женщин,
а только тёмный тёплый хаос,
не осознавший двуединства,
не потому что день не начат,
а потому что ночь без спроса
замкнула круг.
И для чужого
сомнамбулический автобус,
шофёр с широкими глазами,
в которых только осевая,
невнятный лепет выходящих,
кондуктора зрачок — монета —
прекрасный повод, чтоб свихнуться,
поверив вдруг в кончину мира,
летящего слепым снарядом
из ночи — в ночь
с блаженной миной.
ОТРАЖЕНИЯ
Женщина и щенок стоят перед зеркалом.
женщина думает, что это —
неудачное зеркало,
а щенок думает, что за стеклом
живёт ещё один щенок —
и каждый из них по-своему прав,
потому что законы оптики
почти не распространяются на женщин
и совсем недоступны щенкам.
И если в ваших очках
отражаются
мои глаза,
то, может быть, в моих глазах
отражается
ваша близорукость?..
* * *
«В начале было Слово»…
Словно винт,
оно взрезало мёртвое пространство,
и Время, отделясь от Постоянства,
текло в его резьбе…
Но ветхий бинт,
стянувший Пустоту и мрак Пролога,
рассыпался на звёздное пшено,
и лёгким звёздам стало всё равно —
От Бога Слово
или же до Бога…
…А мы с тобой сидим, как два грача
над червяком,
и молча делим, делим…
Да было ль Слово?
Бог с ним! — вот и съели!..
Полярная качается свеча,
а мы молчим,
наш винт сошел с резьбы
и потихоньку втягивает годы,
и до немого темного исхода
подать рукой…
Так что в начале бы…?
* * *
Я иду, отражаясь во всех зеркалах:
в темных окнах домов и высоких витринах,
в соцмодерновских арках и рамках старинных,
в лужах, книгах, зрачках, кимберлитовых глинах —
я иду, отражая реликтовый страх
всех зеленых эвглен, инфузорий, феринок,
опрокинутых в чашу с остатками пищи,
диплодоков, детей до рождения нищих,
матерей, промотавших себя на торжищах,
их отцов в частоколах хмельных карантинов…
Я иду, или время идет вдоль меня,
отражаясь в изгибах и фокусах впадин,
собираясь вином в темноте виноградин,
в теплом прахе дорог, в темной сути огня —
не корысти, а слова единого ради…
* * *
Я приду юго-западным ветром,
Влажногубым
В февральскую темень.
Будет вечер.
Мы будем не теми.
Только вечер.
Рыжий чертик запляшет в камине,
Лягут на пол нечеткие тени,
И в смятении
Пятен и линий,
На мгновенье
Обретется, закружится вольно
То, что было костром и метелью…
Только будет ревнивая колли
Нюхать воздух
И лаять на тени…
Только ты
Ненадежное слово
Вдруг припомнишь и брови нахмуришь,
От окурка прикуришь
И снова
От окурка прикуришь…
ЗОЛУШКА
Внезапно, как сбегает молоко,
сбежал покой, откинув одеяло,
и туфельки помчались так легко,
что платье за ногой не успевало,
и не гадалось: «Быть или не быть?» —
спина несла ликующее тело!..
Что надо помнить? — К черту! Всё забыть!
Сказали, в полночь — ей какое дело?!.
Когда кружатся, радужно блажа,
слова неуличенные в обмане,
когда последний вечер куража
на острие. На лезвии. На грани.
* * *
Как хорошо — я выключила свет,
на цыпочках подкралась и тихонько
поцеловала шрам над правым веком…
Ты вздрогнул и проснулся.
Тридцать лет
твоя щека ждала прикосновенья,
а может, триста,
но безумный лекарь
запаздывал иль просто не родился…
Мохнатые качались паутины
над письменным столом,
долготерпенье
лежало толстым слоем на стекле.
Кто рисовал на нем инициалы —
чудные, как пролив Па — де — Кале,
чтоб в комнату, где пахло карантином,
пробрался луч?..
Не помню… знаю мало…
верней сказать, не знаю ничего…
Кто подсказал, что в комнате твоей
лежит моя расческа триста лет,
а на столе вчера пролили клей,
поэтому — пятно?..
Ни одного
нет здесь чужого атома —
предмет
к предмету.
Отзыв и пароль
совпали,
и к щеке прильнула дека…
Как хорошо… я выключила свет,
на цыпочках подкралась и тихонько
поцеловала шрам
над правым веком…