это идеальный момент.
Она заслуживает импровизированный урок за свою дерзость. Я смотрю в ее глаза цвета
аквамарина, утопая в них. Мое сердце грохочет у меня в груди. Вздохнув, я чувствую, что
я, бл*ь, почти задыхаюсь.
– Пойдем! – Я на грани срыва и придерживаю Кса за локоть, немного грубо, но она и не
сопротивляется. Стремительно растущая нужда погрузиться в ее влажную, теплую
шелковистость ослепляет меня. Я устремляюсь к яркой красной вывеске с надписью
«выход», мой пульс ускоряется и в тоже самое время каждая клеточка во мне вспыхивает.
Когда мы подходим к тротуару, я ослабляю свою хватку. – Ты даже не представляешь,
насколько близко ты была к тому, чтобы быть жестко оттраханной на капоте моего
автомобиля.
– Я абсолютно уверена, что представляю. Чувствуешь себя лучше после пробежки?
– Не играй со мной. – Парирую я. – Только не сегодня.
– А кто тебе сказал, что я играю? – Из нее вырывается наружу ее задиристость. В тоже
самое время, она смотрит на меня, не моргая, широко распахнутыми глазами. Неужели она
тоже, как и я на грани?
– Кса, нам определенно нужно пересмотреть наше соглашение. Чем раньше, тем лучше.
– За нами наблюдают. – Она смотрит куда–то позади меня.
– Ладно. Пойдем сюда. – Я веду ее в ресторан. Мы обходим сидящих за столами людей и
для нас сразу же выделяют место в дальней кабинке. Журналистам придется постараться,
чтобы добыть информацию о нас, хотя некоторые уже имеют достаточно
высокотехнологичное оборудование для получения тонны фотографий из окон снаружи.
– Что бы ты хотел съесть? – спрашивает она, выглядывая на меня из–за меню.
– Мне сделать заказ за нас обоих?
Она закрывает меню.
– Давай попробуй.
– Как насчет остренького?
Она выгибает брови.
– Чем острее, тем лучше.
Я заказываю нам двойной гамбургер с жареным гусиным яйцом и сыром Гауда, но на этот
раз без обжаренного лука и чеснока.
Когда нам приносят пиво, она поднимает свой бокал и произносит:
– За нас.
Я поднимаю свой и стараюсь отбросить на задний план мысли о Норте. Я не собираюсь
допустить, чтобы этот сукин сын разрушил хотя бы долю секунды проведенного времени
с Кса.
– За наше с тобой будущее.
Мы чокаемся своими запотевшими кружками со свойственным стеклянным звоном. Затем
я делаю глоток из своей, наблюдая за ней поверх края кружки. Господи, сколько раз я
делал это? Смотрел. Ожидал.
Я не могу продолжать играть в эту игру. В начале это казалось правильным – это
дополняло мою потребность обладать ею, давая мне ясность в установленной,
вынужденной сдержанности.
Но не сейчас. Я не могу притворяться, что то, что мы делаем, относится к разряду
жесткого траха. Я хочу ее. Всю ее, даже вне нашей кровати. Мы провели почти месяц
вместе и я единственный, кто настаивает на этом.
С ней я всегда был голоднее, жаднее, и возбужденный ночь напролет, я не хочу
продолжать этот танец притворства, который мы устраиваем для всего мира. Я полностью
понимаю, что я попал и разрушаюсь ради Ксавии. Я должен встать и уйти. Для нее. Для
меня. Бл*ь, почему я не могу сдвинуться с места?
– О чем ты так усердно думаешь? О чем–то очень мрачном? – спрашивает она с
озабоченным выражением на личике. – Ты хмурый.
– Я думаю... о нас. – Я бросаю на нее взгляд. Если бы я только знал, как оценить то, что
чувствует она в ответ. Расшифровать ответ на невысказанный вопрос, но который,
несомненно, существует. Проблема, о которой все знают, но предпочитают молчать.
– Хм, все еще звучит как–то сердито. – Она вздергивает свой подбородок. – Ты думаешь о
«нас», с позиции «Сенатор – сотрудник»? Или «Кса и властное животное»?
Я провожу рукой по щетине на щеке, затем выдыхаю:
– Обо всем.
– И именно эти мысли раздражают тебя. – Мы по–прежнему смотрим друг на друга, она
глядит, не моргая, в мои глаза. – Ты беспокоишься. Почему?
Осознание волной проходит сквозь меня и усиливает мою потребность обладать ею.
– А ты? – я спрашиваю.
– Может быть. Иногда. Но не когда мы вместе. Тогда это проще.