– У меня проблемы в отношении политической тактики.
– Почему же ты пришел ко мне, а не к Хейгу Мардикяну? Он ведь стратег.
– Потому что моя проблема касается сокрытия секретной информации о Куинне. Я знаю кое-что, о чем Куинн может хотеть знать, а я не имею возможности рассказать ему обо этом. Мардикян настолько преданный Куинну человек, что он, скорее всего, вытянет из меня эту историю, пообещав сохранить тайну, а сам прямиком отправится с ней к Куинну.
– Но я ведь тоже преданный Куинну человек, – сказал Ломброзо, – и ты тоже его человек.
– Да, но ты не настолько предан ему, чтобы разрушить дружеское доверие ради Куинна.
– А ты думаешь, что Хейг способен на это?
– Надеюсь, ты ему этого не передашь? – сказал я. – Я ЗНАЮ, что ты этого не сделаешь.
Ломброзо не ответил, он просто стоял у шкафа своей средневековой коллекции, глубок запустив пальцы в свою густую черную бороду и сверля меня взглядом. Наступило долгое тревожное молчание. И все же я чувствовал, что поступил правильно, придя к нему, а не к Мардикяну. Из всей команды Куинна, Ломброзо был самым уравновешенным, разумным, самым надежным, убежденным и неподкупным, самым независимым. Если бы я в нем ошибся, я был бы конченным человеком.
Наконец я сказал:
– Договорились? Ты не перескажешь того, что я тебе расскажу сегодня?
– Это зависит…
– От чего?
– От того, соглашусь ли я с тобой скрыть то, что ты хочешь утаить.
– Значит, я расскажу тебе, а ты еще подумаешь?
– Да.
– Это значит, что мне ты тоже не доверяешь, так?
На минуту я растерялся. Интуиция подсказывала мне: «Давай, рассказывай ему все». Осторожность говорила, что он может меня подвести и все рассказать Куинну.
– Хорошо, – сказал я, – я расскажу тебе. Надеюсь, что все, что я скажу, останется между нами.
– Валяй, – сказал Ломброзо.
Я глубоко вздохнул:
– Несколько дней назад я обедал с Карваджалом. Он сказал мне, что Куинн сделает несколько саркастических замечаний в адрес Израиля, когда будет выступать на презентации в кувейтском банке в начале следующего месяца и что эти остроты обидят многих еврейских избирателей, усилят недовольство местных евреев Куинном. Об этих недовольствах я не знал, а Карваджал сказал, что они уже достаточно сильны и будут заметно возрастать.
Ломброзо удивился:
– Ты в своем уме, Лью?
– Возможно. А что?
– Ты действительно веришь, что Карваджал может видеть будущее?
– Он играет на бирже так, как будто читает газеты следующего месяца, Боб. Он предупреждал нас о смерти Лидеккера и о том, что Сокорро займет его место. Он сказал нам о Джилмартине. Он…
– И о замораживании нефти, да? То есть его догадки правильны? По-моему, мы уже однажды об этом разговаривали, Лью.
– Он не угадывает. Это я гадаю. А он ВИДИТ.
Ломброзо рассматривал меня. Он старался выглядеть спокойным и уравновешенным, но было видно, что он взволнован. Кроме всего прочего, он был разумным человеком. А я ему говорил какие-то сумасшедшие вещи.
– Ты думаешь, что он может предсказать содержание импровизированной речи, с которой необязательно будут выступать через три недели?
– Да.
– Как это возможно?
Я вспомнил нарисованную Карваджалом на скатерти диаграмму двух временных линий, идущих в противоположном направлении. Я не мог выдать этого Ломброзо. Я сказал:
– Я не знаю. Вообще не знаю. Я принимаю это на веру. Он предъявил мне достаточно доказательств таких, что я убедился, что он может это делать, Боб.
Казалось, что я не убедил Ломброзо.
– Я впервые слышу, что у Куинна какие-то проблемы с еврейскими избирателями, – сказал он. – Где доказательства? Что показывают твои опросы?
– Ничего. Пока ничего.
– ПОКА? Когда начнутся изменения?
– Через несколько месяцев. Боб. Карваджал говорит, что «Таймс» поместит большую статью этой осенью по поводу потери Куинном поддержки со стороны евреев.
– Ты не думаешь, что я бы достаточно быстро узнал, если бы у Куинна возникли неприятности с евреями, Лью? Из всего, что я слышал, он у них наиболее популярный мэр со времен Бима, а может даже и Ля Гуардбе.
– Ты миллионер. Как и твои друзья, – сказал я ему. – Ты не можешь иметь точного-представления об общественном мнении, так как вращаешься среди миллионеров. Ты даже не представитель евреев, Боб. Ты сам сказал, что ты сефард, ты латинянин, пуэрториканец. А сефарды – элита, меньшинство, маленькая аристократическая каста, у которой очень мало общего с миссис Гольдштейн и мистером Розенблюмом. Куинн может ежедневно терять поддержку сотен Розенблюмов, и эта информация не дойдет до группки Синоз и Кардозов, пока они не прочтут от этом в «Таймс». Разве я неправ?